…У тебя отец ведь был шишкой? — уточнил я. Мы стояли и смотрели на степь. Раде кивнул. Потом признался:

— Знаешь, ты мне сперва очень не нравился.

— Ты мне тоже, — ответил я так же искренне. — Не из-за отца, конечно… Смотри, вон бизоны пасутся… Или спят?

— Поохотиться бы на них, — заметил Раде.

— Ещё успеем, — кивнул я.

Весной тут, наверное, течёт река. Но сейчас из-под моих ног облачками поднималась тонкая серая пыль, слоем оседавшая на одежде, коже и волосах. Нестерпимо пекло стоящее в зените солнце.

Воды не было вторые сутки. Только то, что во флягах, пока полных на две трети.

Андрей помог мне подняться на обрыв, бывший речным берегом, мы вместе вытащили Видова и Мило. Где-то километрах в сорока впереди маячили невысокие, но крутые скалы, у их подножья ярко зеленела полоска растительности. Там вода наверняка была, но расстояние значило, что до воды мы доберёмся только завтра к вечеру, а пока предстоит полдня, ночь и день мучений. Впрочем, в отряде давным-давно уже никто ни на что не жаловался. Не жаловались и сейчас — на сушёное мясо, обдирающее рот и глотку; на соль, склеившую волосы и слоем выступившую на коже; на невероятную ночную духоту и на постоянный горячий ветер с юга в левую щёку; на пропылившуюся насквозь кожаную одежду и на резь в глазах, которые нечем промыть…

Мило несколько раз махнул в сторону скал. Видов сказал:

— Интересно, почему тут всё так пересохло? В обычной прерии вода есть…

Ему никто не ответил. Мы подождали, пока пройдёт основной отряд. Мальчишки и девчонки неспешно перебирались через высохшую речку, чертыхались и отплёвывались, влезали наверх и, обмениваясь негромкими репликами, всматривались в скалы.

— В той Америке тут небось везде города и парки? — поинтересовался Димка у Юджина. Тот помотал головой:

— Да нет, тоже пустыня… Только дороги через неё и городки. С мотелями.

— Ты чего босой? — поинтересовался я у Юджина. Тот посмотрел на подвёрнутые выше щиколоток драные джинсы и покрытые толстенным слоем пыли ноги, покривился:

— Да, кроссовкам п…ц пришёл.

— Лен! — рявкнул я. Чередниченко заметила:

— Если таким голосом, то Власенкову.

— Я всё знаю и всё вижу, — деловито отозвалась Ленка Власенкова. — Вечером будут ему сапоги… Кстати, это безобразие, как вы подошвы пронашиваете.

— Смотрите! — крикнул Видов и захохотал, указывая чуть вперёд. — Тут не один Юджин обувку потерял!

Ответом был уже общий смех. В самом деле, как это ни странно выглядело, метрах в десяти от нас, около двух выступающих глыбок песчаника, мирно лежали покрытые толстым слоем пыли разбитые ботинки. Анри сбегал за ними и принёс. Это были кожаные, с верхом выше щиколотки (как ни смешно, верх был целым, только от времени потрескался) мальчишеские ботинки. Толстая, прочная подошва, пробитая двойным рядом отшлифованных ходьбой гвоздей, была протёрта насквозь, у левого — в двух местах. Остатки шнурков с медными кончиками были тоже кожаными.

— Тридцать девятый, сороковой, — определила Ленка. — Смотрите, тут надпись на ранте сохранилась… «Дойчес Райх шумахер… Отто Курцбах».

— Сапожник германского рейха Отто Курцбах, — перевёл Йенс, хотя почти все и так поняли. — Похоже, тоже от твоего Лотара осталось, Олег, — обратился он ко мне. — Прямо по следам идём!

Ленка торжественно водрузила ботинки на вершину камня.