Едва доведя мясо до первой степени готовности, я погасил костёр, и ужинали мы в темноте. Тотигай, который ел антилопу без обработки, насытился первым, но долго не мог устроиться на своём месте, поднимался, отходил в сторону, возвращался и ворчал, что чем спать в такой близости от Границы, так уж лучше всю ночь напролёт таскать в лагерь дыни. Угомонился он лишь тогда, когда я ему предложил немедленно этим и заняться.

Коу тоже беспокоилась, ворочалась, вздрагивала от малейшего шороха. Я чувствовал себя не лучше, но именно поэтому считал, что места безопаснее нам не сыскать, – по доброй воле сюда никто не полезет. Своего обещания как следует взяться за Книгу я не забыл, однако прошлый опыт убеждал меня, что нахрапом тут успеха не добиться. Книга лучше всего отвечала тогда, когда мне было не просто нужно, а край как нужно. Но ведь сейчас-то и есть самый край – когда и что мне в жизни бывало нужнее, чем точные координаты корабля прямо теперь же?..

Я лежал у камней на противоположной стороне нашего лагеря, вслушиваясь в ночные звуки, когда на меня накатило. Видеть окружающее я перестал, но зато опять увидел местность с высоты птичьего полёта. Не так, как раньше – по-новому. Картинка больше не напоминала карту. Всё так же текла между Землёй и Додхаром туманная река Границы, но любые подробности проступали отчётливее. Я вздрогнул, когда увидел наш собственный лагерь, – вот Коу, вот Тотигай… а вот и я сам. Я хотел приблизить изображение, рассмотреть всё точнее, но меня почему-то понесло назад, по нашему сегодняшнему пути, до самого прохода в Границе, и я оказался над Старой территорией, причём была не ночь, а ещё вечер. У обвалившегося входа в туннель толпились яйцеголовые – пешие и верховые. Повсюду лежали трупы – пять, восемь… много. Ибогалы растаскивали завал, обвязывая бетонные блоки бывшего укрепления верёвками и впрягая кентавров. Но вот к ним подошёл яйцеголовый, по виду – старший, и бросил несколько отрывистых фраз, приказывая прекратить работу. Язык я знал плохо, звуки Книга передавала впервые, но мне всё же удалось разобрать слова «Зилар» и «нет».

Ого себе, подумал я. Выходит, можно видеть не только то, что есть, но и то, что было? Не успел удивиться, как меня снова понесло, теперь вперёд: подо мной мелькали заросли додхарских акаций, шлаковые конусы, лавовые поля, стада диких осликов… Смотри-ка, теперь яйцеголовых вижу, и животных – ну что бы так раньше, до смерти Бобела, до штурма заставы, до гибели Генки?.. Я пролетел вдоль Границы, она свернула влево, опять приблизилась, стала прозрачной, снова побелела… Полупустыня кончилась, пошла настоящая додхарская пустыня с голыми безжизненными плато, выжженными солнцем, с такими же выжженными каньонами между ними, со скелетами редких деревьев и кактусами пао. Никого нет, разве что огненная саламандра проползёт или пролетит двухголовый додхарский стервятник. Кайрори – сюда даже грифы не залетают. Троероги как-то умудряются выживать, питаясь кактусами, но они выживают где угодно. На троерогов охотятся трёхголовые керберы. И ещё здесь обитают свирепые пхаясо, питающиеся кактусами, троерогами и себе подобными…

Вот здесь и лежал корабль. Я увидел в далёком далеке красное пятно под землёй, словно там был сильный источник какого-то излучения, замедлил свой полёт, снизился, нырнул в один из каньонов…

– Хорош часовой, нечего сказать, – произнёс Тотигай у меня над ухом.

Я открыл глаза. Светало. Контуры скал вокруг стоянки вырисовывались уже отчётливо.

– Вот это да, – сказал я. – А мне показалось, что совсем немного времени прошло.

– Нет, ты проспал всю свою смену, – не стал жалеть меня Тотигай. – Но мог бы спокойно спать и дальше, потому что я всё равно за ночь даже не подремал нормально. Да только не было уже у меня сил слушать, как ты сопишь-храпишь в то время, как я мучаюсь.