С четырьмя пхаясо были керберы, что делало почти бессмысленным запутывание следов. Вовсю пользуясь Книгой, мне удавалось обманывать их всех почти неделю, проводя наш маленький отряд через дыры в сжимавшемся кольце, и каждый раз поворачивать в сторону перед устроенной засадой. Тотигай смотрел на меня с возрастающим восхищением. Он-то, в отличие от Коу, понимал происходящее просто по беспрестанно менявшемуся звуку барабанов. И всё же в итоге мы напоролись. Наверно, этот дикарь вместе со своим кербером сидел под землёй в пещере, отсыпаясь в прохладе после долгого выслеживания какой-нибудь пустынной животины.

Мы шли гуськом по узкой тропке, проложенной троерогами. Она извивалась между красноватых каменных глыб еле заметной полоской. Справа и слева возвышались стены большого каньона, кое-где разорванные его ответвлениями. Тотигай шёл первым, а я – замыкающим. Неясный звук сзади встревожил меня, и я оглянулся, машинально сделав шаг с тропы в сторону, чтобы на случай чего быть поближе к валунам. В тот же миг что-то быстрое скользнуло мимо, и, тихонько ойкнув, осела на землю Коу. По каньону раскатился охотничий клич пхаясо и рёв дикого кербера, вырвавшийся сразу из трёх глоток. Взорвались частой дробью и смолкли барабаны вокруг; потом они застучали чётко и размеренно, передавая новость, – к одному из соплеменников привалила удача.

Всё же дикарь целил в меня, а не в девушку, стремясь первым убить воина. Разочарованный результатом, он замедлил со второй стрелой и выпустить её уже не успел. Я молча грохнулся на колено и вскинул к плечу винтовку – пхаясо выронил лук и сполз по скале с простреленной головой. Тотигай так же молча перемахнул через меня и понёсся навстречу чужому керберу. Они сшиблись с воем, рёвом, хрустом, и я увидел, как сразу повисла одна из шей трёхголового, свёрнутая Тотигаем. Наклонившись над Коу, я выдернул стрелу у неё из спины и осторожно перевернул лицом вверх.

Яд уже начал действовать, лицо посерело, и она еле могла шевелить руками – ногами совсем не могла. Луки у пхаясо так себе, стрелы тоже, но вместо наконечников они используют шипы кактуса-мячика, снаряжая их его же отвратительным ядом, который сродни желудочному соку. Сам кактус выстрелом своей колючки может свалить разве тушканчика или другое небольшое животное; потом он медленно подползает к жертве, которая успевает частично перевариться в собственной шкуре, опутывает корнями-щупальцами и начинает поедать. Человеку от такой колючки тоже придётся паршиво, но пхаясо ещё расширяют канал внутри шипа и целиком заполняют ёмкость ядом. Древко стрелы при попадании действует как поршень, впрыскивая в живое тело убойную порцию, после чего дикари действуют примерно так же, как и кактусы, – выжидают положенное время и приступают к трапезе. Вот такая стрела и угодила в Коу. Она была обречена – скоро не сможет говорить; хорошо, если дотянет до вечера.

– Полежи здесь, – сказал я, снимая рюкзак. – Я скоро приду.

– Элф… Ты меня не бросишь? – с трудом прошептала Коу. Я знал, что ей очень больно, однако кричать она не могла.

– Нет, не брошу. Я тебя ни за что на свете не брошу! Но сейчас мне нужно идти.

Подхватив лежавшую рядом винтовку, я поднялся и огляделся. В сорока шагах от меня, широко расставив лапы, над трупом трёхголового кербера стоял Тотигай. Он весь был в крови, в своей и чужой, шкура на левом плече висела вниз длинной полоской. Он наклонил голову, перекусил её, зло рыкнув при этом, и скрылся между камнями. Барабаны, рокотавшие всё ближе, внезапно замолчали. Дикари окружили нас, подошли совсем близко и не хотели выдавать себя – пора начинать охоту.

Это точно. Пора.

Я хотел было снять меч со станка, но передумал и быстро пошёл между камнями к ближайшему каннибалу. Книга осталась в рюкзаке, но так хорошо она ещё не помогала мне с момента нашего с ней знакомства.