Я спрыгнул с подиума и, не обращая внимания на всеобщую панику, пошёл к стойке забрать свои вещи. Бобел, который не любил полагаться на случайности, держал зал под прицелом до тех пор, пока я не оделся и не вооружился. К нам подошёл Имхотеп.

– Я стал слишком стар для таких вещей, – сказал он мне. – Так что ты, пожалуйста, не заводись больше с ними.

– Не собираюсь спрашивать тебя, где ты этому научился, – буркнул я. – Хотелось бы узнать только одно… Здесь, в Харчевне, ты царь и бог, да ещё умеешь вот так. Ты мог бы остановить попрыгунчиков в самом начале. Проповедник был бы жив. Прыгун не превратился бы в отбивную. Верно?

– Настоящий Бог тоже мог бы остановить всё в самом начале, – ответил Имхотеп. – Однако он так не поступил.

– Я не верю в настоящего Бога. Я спрашиваю…

– Потому-то ты в него и не хочешь верить. Допусти ты мысль, что Бог существует, тебе придётся отвечать самому себе на множество вопросов – «почему»? Почему – это, почему – то, почему – другое…

Имхотеп повернулся и направился прочь. Успевшие прийти в себя люди освободили ему проход достаточной ширины, чтобы могли разъехаться две повозки. Я и сам был рад, что он ушёл. Можно бесконечно трепаться о кийнаках и их способностях здесь, в общем зале, после третьего или четвёртого стаканчика, или разговаривать о том же самом в мехране, у походного костра, но увидеть своими глазами – совсем другое дело. Не будь валявшихся повсюду кусков оркестровой плиты, я мог бы поклясться, что мне всё привиделось. Ну не бывает такого! Ну…

– Прыгун совсем плох, – сказал один из опомнившихся головорезов, подойдя к нам. Бобел уставил ствол своего пулемёта прямо ему в пупок, но попрыгунчик, казалось, ничего не замечал. – Я бы с удовольствием продолжил то, что он начал. И ещё человек пять наших не прочь тебя вызвать. Только не советую тебе продолжать плеваться.

Я без всякого интереса окинул взглядом его фигуру. Большой парень – ещё здоровее меня, но постарше.

– Вы просто сборище глупцов, если думаете, что я собираюсь устраивать рыцарские поединки с каждым встречным засранцем, – сказал я. – Много чести.

– Ты что, не слышал? Я тебя вызвал!..

– Ну и катись со своим вызовом к чертям собачьим… Как и все твои друзья. Слушай внимательно, что я тебе скажу: можешь считать меня кем хочешь, как и остальные присутствующие. Но только я думаю, что против таких уродов, как вы, любые приёмы годятся. Поэтому никаких поединков больше не будет. Хотите войны – начнём войну, но тогда я буду убивать вас выстрелом в спину, из засады, когда вы меньше всего этого ждёте. Попадись мне один из вас в мехране – клянусь Проникновением, я могу заставить человека умирать куда дольше, чем умирал проповедник. А теперь иди и слижи мой плевок с хари своего дражайшего повелителя. Вместе с тем говном, которое я из него выбил.

Здоровяк аж затрясся от ярости, но пулемёт Бобела он всё-таки успел хорошо разглядеть, пока мы болтали. Не дожидаясь его реакции, я обратился к остальным попрыгунчикам, которые меж тем придвигались всё ближе:

– Вы бы лучше подумали, кто у вас теперь станет главным. Когда Прыгун очнётся – если очнётся, – вряд ли он сможет пошевелить чем-нибудь кроме языка.