|
— А в глаз? — А в челюсть, в пах, в живот и добить ножом под ложечку? Коровы съехались вплотную, мужчины одинаково хищно подались навстречу и набычились. Рыска, перепугавшись, что они перейдут от слов к делу, заставила Милку вклиниться между спорщиками и развернулась к Альку, заслоняя друга: — Знаешь, иди-ка ты менять мир куда-нибудь в другое место! И в другой компании! — Я обещал вам заплатить, — напомнил саврянин, но в его голосе впервые просквозила неуверенность. — Хоть вы, идиоты, и потеряли расписку, но нашего уговора это не отменяет. — И что? Ты нас нанял, а не купил! Это мы тебе услугу оказали, согласившись ехать Саший знает куда! — Вы бы и так Саший знает куда ехали. — Почему? — А ты спроси у нашего воришки, — Альк повернулся и в упор, с недоброй ухмылкой, уставился на Жара, — зачем он убил тсарского гонца? * * * В ринтарском замке даже солнечным летним полднем было холодно, сумрачно и сыро. А в пасмурный день и подавно. Крепости красота и удобство ни к чему, была б прочной и неприступной. Сколько армий обломало об нее копья, сколько крови впитали ее камни… Но жить здесь в мирное время — мучение. Особенно старику, чьи боевые раны, в отличие от прорех в стенах, бесследно не залатаешь. Витор Суровый, великий и всемогущий тсарь ринтарский, медленно, припадая на ноющую левую ногу, шел по Залу славы — излишне звучное название для узкой длинной комнаты, больше смахивающей на коридор, который не смогли приспособь ни подо что другое. Всего по три узких окошка с каждой стороны, справа еще дающие свет, а слева выходящие во внутренний двор-колодец. Ах вот он, чуть не прошел! Витор поднял подсвечник повыше. Гобелену было уже сто двадцать девять лет. Бахрома поредела, краски выцвели, и мелкие детали слились, надписи над ними так и вовсе не прочитать. Издалека казалось, будто на гобелене выткан огромный гриб, проблескивающий золотой нитью. Сверху, как небо, — море с белыми стежками волн, слева сереет равнина с искусно вытканными фигурками кочевников (коричневый шелк оказался самым стойким), тогда еще не объединенных в Малую и Большую Степи, справа пестрые лоскуты мелких тсарств с врезками гор. Витор заворожено, едва касаясь ткани, провел ладонью по «грибу». Шелк был гладким и холодным, золото искрило в отблесках свечей. Савринтарское тсарство, возникшее с браком Мираны Полуденницы и Тешека Криволицего (по другим источникам — Криворылого, что ничуть не помешало их пламенной любви) и просуществовавшее почти двести лет. Самое крупное и могучее на континенте. Ни разу не воевавшее — своих земель хватало, а соседи лезть боялись. От гобелена пахло древностью и крысами. Никак их не извести, хотя отравленные приманки лежат по всем углам, половина дворцовых кошек уже передохла. И моль вон летает… Тсарь, забывшись, попытался прихлопнуть ее ладонями, чуть не выронив канделябр. Эх, старость не радость, раньше бы и одной рукой изловил! Надо приказать мастерам подновить узор, пока реликвия окончательно не превратилась в тряпку. Такой гобелен тсарю дарят только раз в жизни, на коронацию — вот, мол, какое тсарство ты принял от предшественника, постарайся его сохранить и преумножить. А потомки уж будут сравнивать. Витор перешел к следующему гобелену. Там гриба уже не было, только ножка. Шляпка утратила золотую искру, поблекла, отступила в тень. Правильно — Савринтарское тсарство закончилось на прадеде, Дмиланде Мудром. Хотя какой он, к Сашию, мудрый, если такое допустил? Наивный — это да! Не выбрал вовремя наследника, не назначил своей волей — мол, родная кровь, пусть сами после моей смерти разбираются. |
