Навстречу шел секретарь владыки Кирилла отец Власий, высокий, в длинном черном пальто, из-под которого колыхался темный подрясник. Появление секретаря удивило отца Петра.

Они не были близко знакомы, встречались по поводу недавней церковной конференции, проходившей под началом владыки. Отец Власий был доверенным лицом владыки, исполнял его сложные и ответственные поручения. Статный, густобородый, с мохнатыми, начинавшими седеть бровями, он складывал перед собой руки, приближаясь к отцу Петру под благословение.

Отец Петр благословил его, перекрестив склоненную пышноволосую, пахнущую одеколоном голову. Они расцеловались, соединив свои щеки и бороды. И, целуя секретаря, отец Петр видел нежно-голубой, белоснежный храм, над которым пролилась тонкая струйка зари.

— Отец Петр, не удивляйтесь моему столь раннему и неожиданному у вас появлению, — гость поместил на голову серебристую кунью шапку. — Поверьте, только чрезвычайные обстоятельства побудили меня нанести вам визит.

— Что случилось, отец Власий? — у отца Петра тревожно дрогнуло сердце, будто в него ткнула чья-то невидимая рука.

— Отец Петр, мы несколько раз соединялись с вами в богоугодном делании, и вы не можете упрекнуть меня в сколько-нибудь предвзятом к вам отношении. Мое расположение к вам очевидно и не подлежит сомнению. Поэтому выслушайте меня как человека, благоволящего вам.

— Слушаю, отец Власий, — сердце, получившее удар, продолжало неровно биться, и вокруг него в груди распространялось поле тревоги.

— Отец Петр, отмените сегодняшнюю службу. Не ходите в храм, а отправляйтесь домой.

— Как же так, отец Власий? По какой причине?

— Не стану объяснять вам причины, которой сам толком не знаю. Но это просьба, и если угодно, указание владыки Кирилла. Он утром лично направил меня к вам.

— Посудите сами, отец Власий, как я могу отказаться от службы? Меня ждут прихожане. Я пастырь. — Тревога исходила из сердца и переполняла теперь всю его сущность.

— Не станем забывать, отец Петр, что все мы являемся чадами нашей Матери-Церкви и должны выполнять повеления вышестоящего церковного начальства.

— Но я пастырь. Служу не церковному начальству, а Христу. И это служение повелевает мне направиться в храм.

Тревога, окружавшая сердце, продолжала распространяться, захватывая каждую клеточку обеспокоенного, огорченного тела. Но теперь вокруг сердца, в котором прозвучало имя Христа, появилась горячая, светлая сфера. Отец Петр чувствовал в сердце благодатный жар, сберегал в себе зажженную лампаду.

Из-за спины отца Власия появились двое, неуловимо похожие не зимними шубами и шапками, не плотными, сытыми телами, а одинаковыми, упрямо обращенными лицами, непреклонными, глядящими из-под бровей глазами, их холодным жестоким свечением.

— Отец Петр, — произнес один из них, молодой, с фиолетовыми бритыми щеками, по которым пробегала едва заметная судорога. — Мы вынуждены просить вас проследовать с нами в машину. Мы доставим вас на Лубянку, где с вас снимут показания.

Отец Петр испытал внезапную немощь. Словно растворилась запечатанная память и оттуда хлынули в стонах и воплях воспоминания, не его, а доставшиеся ему по наследству. Тонула в море утлая баржа, забитые в трюмах, пели священники, а с берега пушка хлестала картечью, расшибая гнилые борта. Босые монахи в разодранных рясах выстраивались у мокрого рва, и солдаты с красными звездами стреляли им в грудь из винтовок, те падали, молясь за своих палачей. Виденья нахлынули на отца Петра, и он, теряя опору, хватался за морозный воздух.

— Пройдемте в машину, — повторил человек.