В какой-то момент Кулымову захотелось исчезнуть. Перенестись в былое, комсомольское время, в родную провинцию, в круг молодых весельчаков и шаловливых девчонок, с которыми колесили по проселкам, навещали хлебные тока и животноводческие фермы, районные газеты и комсомольские слеты. А потом, где-нибудь в поле, у чистой речки, варили уху, пили обжигающую водку, и шальные глаза девчонок манили в соседнюю рощу, в теплые сумерки. Туда, в беззаботное прошлое, хотелось скрыться из этой респектабельной московской квартиры с помпезным портретом.

Кулымов вялыми пальцами раскрыл телефонную книжку, куда были занесены телефоны секретарей московских райкомов. Стал обзванивать одного за другим, отменяя завтрашнее мероприятие.

Сарафанов мчался по Москве в сторону Октябрьской площади, исполненный дурных предчувствий. Два звена в продуманной цепи операции были вырваны и расплющены. Колокольцев и Вуков не смогли взорвать Ефимчика и сами пали от пуль. Генерал Буталин, готовый поднять войска, был застрелен женой, а в полках, готовых к восстанию, произведены аресты офицеров. Вихрь, который он, Сарафанов, запустил в Москве, стремительный дикий волчок, сокрушавший врагов, будивший энергию дремлющего, околдованного народа, — этот вихрь был кем-то перехвачен и остановлен. Из него выдернули стержень и вставили другой. Развернули в противоположную сторону. И теперь таинственный смерч несся над сторонниками «Пятой Империи», сминал их планы, опрокидывая замысел Сарафанова.

Он въехал на Октябрьскую площадь, где высился монумент Ленина, окруженный бронзовыми солдатами и матросами. Обычно в дни праздников здесь гудела краснознаменная толпа, раздавались мегафонные вопли, играла революционная музыка, и множество людей выстраивалось в колонны вдоль Якиманки, чтобы мерным и мощным маршем двинуться к Каменному мосту, к Кремлю.

Сейчас продуваемая ветром площадь выглядела пустынной. Лишь разрозненные группки окоченелых стариков с красными бантами и сизыми носами бестолково кружили вокруг памятника. Так кружат чаинки в стакане чая, сталкиваясь и оседая на дно. Казалось, этих стариков вращает невидимый вихрь, ударяет о гранит монумента, о бронзовых солдат и матросов. Они стараются устоять на ногах, а их сносит по Якиманке, мимо французского посольства и церкви Иоанна Воина.

На площадь выскочил грузовичок с нарядными наклейками. Из кабины навстречу Сарафанову выпрыгнул предприниматель Молодых, в шубе, в бобровой шапке, к которой был пришпилен алый бант.

— Где же народ? Я привез еду! Бутерброды, горячий кофе! Где разгружаться? — он спрашивал Сарафанова, а сам оборачивал во все стороны оживленное лицо.

— Нигде не разгружаться, — тускло отозвался Сарафанов. — Народа не будет. Нигде никогда народа больше не будет. Нас обыграли. Садитесь и уезжайте. Ложитесь на дно.

— Я так и знал! — возопил Молодых. — Это подстава! Вы провокатор! Поп Гапон! Что будет теперь с моим бизнесом? Что будет с моим предприятием?

Он стянул с головы бобра, сорвал с него красный бант и кинул на землю. Ветер подхватил, завертел красную шелковую тряпицу. Молодых панически кинулся в кабину, и грузовичок умчался с площади.

Сарафанов смотрел, как кружится в вихре красная тряпица, и ее несет по заснеженной площади.

Отец Петр встал до рассвета и молился перед домашним киотом, в горячем сумраке, в котором пламенела большая малиновая лампада. Он обращал свое молитвенное чувство на старинный образ «Христа Распятого». Вокруг креста с золотистым, похожим на текущую смолу телом Спасителя собрались жены-мироносицы, апостолы, ангелы, а по обе стороны распятия в небе застыли алые шестикрылые серафимы.