Нина подняла на него глаза, и они были медлительные, словно невидящие. Смотрели мимо него:

— Я ждала тебя, готовила стол. Сегодня двадцать пять лет нашей свадьбы, — она говорила вяло, без раздражения, без горечи. Не упрекала его, а просто давала понять, как устала, как ей пусто и одиноко.

— Ну, ты меня прости. Исключительные обстоятельства. Наездился, едва ноги принес. Устал как собака. — Ему было больно смотреть на ее понурые плечи, огорченное немолодое лицо с умоляющим, щемящим выражением. Он чувствовал свою вину, но не хотел вступать в изнурительные объяснения. Желал поскорее подняться наверх и улечься в постель.

— Я приготовила тебе торт «наполеон», сочинила стих.

— Лучше бы ты приготовила торт «кутузов». А стихи, ты же знаешь, — я не очень большой ценитель. Пушкина люблю. Например: «Горит восток зарею новой…» А всякие женские сантименты не понимаю. Ну, спокойной ночи, мне завтра рано вставать. Когда «восток загорится зарею новой». Завтра над Россией встанет новая заря.

— Здесь был Сергей. Он меня слушал. Он был ко мне так внимателен. Мне не хватает внимания.

Ее голос был тусклый, уголки рта опустились. Стали отчетливо видны морщинки у губ и висков, как тонкие трещинки. Ему было жаль ее. Но не было сил на утешения, на воспоминания, на изнурительные объяснения, которые кончались слезами. Избегая этих невыносимых душевных трат, сберегая для завтрашнего дня душевные силы, он отстранялся от нее. Был насмешливо бессердечен:

— Ну что ж, Сергей молодой и горячий малый. Он должен нравиться стареющим женщинам. Вот ему и читай стихи. С ним и выпить не грех, и на танцы сходить, а может, и еще чего. Мне же сейчас надо спать. Завтра дел невпроворот. Лягу у себя в кабинете. Спокойной ночи.

Грузно прошел мимо нее, едва не задев. Было слышно, как он умывается в ванной. Стелет себе на просторном диване. Хлопнула дверь кабинета. Дом затих. Нина оставалась сидеть среди отекающих розовым воском свечей, и ей казалось, она продолжает спать.

В гостиной, в дальнем углу, таинственно дышала синяя тьма. Казалось, оттуда наблюдают за ней огромные страстные глаза, веют волшебные дуновения, несутся неизреченные, к ней обращенные слова. Бусина, которую поместили в ее сознание, слабо пульсировала, источала теплые волны, управляла ее желаниями и помыслами. Бездна омывала ее, как огромное ночное теплое море. Голос, который звучал из бездны, был любимым, желанным. Она повиновалась ему.

Медленно встала. Не чувствуя ног, словно в лунатическом сне, переступая по натянутому над бездной канату, стала подыматься по лестнице. В одном месте покачнулась, едва не упала, но чьи-то сильные, верные руки подхватили ее, удержали на канате. Вошла в спальню. Было темно, но за окном морозно светил фонарь. Убранство комнаты было обведено мягкими тенями. Двуспальная кровать с призрачной белизной подушек. Черный блеск трюмо. Шкаф с высокими фарфоровыми и стеклянными вазами. Полка, уставленная безделушками, сувенирами, с корешками книг. Среди темного ряда книг слабо мерцал золотым тиснением томик Пушкина. Она стояла растерянная, словно забыла, зачем пришла. Но властная мягкая сила направила ее к полке, и голос, сладостный, состоящий не из звуков, а из беззвучных повелений, произнес: «Возьми!» Рука потянулась к полке, огладила корешки книг, остановившись на мягком тиснении, которое под пальцами сыпало золотистые искры. «Возьми!» — повторил голос. Она сняла томик с полки. Просунула руку в глубину и нащупала холодную гладкую сталь. «Как буря, смерть уносит жениха!» — донеслось до нее.