Уже в Тверской губернии, на границе с Новгородской, я попросила остановить экипаж у небольшой деревенской церквушки, очень древней по виду. Напугала священника своей суетой, помолилась об упокоении раба божьего Петра и вразумлении рабы божьей Ксении. А когда распахнула дверь храма — вокруг все побелело — снег налетел внезапно и пошел крупными, с виноградинку, хлопьями. Красиво, как в сказке, но… Пришлось останавливаться, лезть в мои сундуки — теперь их стало уже три — доставать одеяла и скрепя сердце делиться ими с попутчиком. Холодало. Я намекнула на вариант свернуть к ближайшей станции железной дороги и как-то сменить транспорт, но, пусть с тоской во взгляде, Евлогин продолжал следовать инструкциям графа.

В столицу мы въезжали в сумерках, и прикашливающий управляющий сам общался с солдатами на заставе, сам пояснял дорогу к усадьбе и лишь у самых ворот повернулся ко мне.

Опять-таки спасибо вуали — мое остолбенение не так бросается в глаза. Это не дом, это Усадьба. Вот так, с прописной буквы и на Вы. Три этажа, уходящие в небо, колоннада, увенчанная портиком, имперские бело-желтые цвета, крыльцо на пару десятков ступеней, участок земли вокруг. И мы с Петей могли бы здесь жить… Ну не сразу, после определенных событий, и, если бы Петя не был столь общителен с сослуживцами, этот дворец мог бы стать моим. Ближе к пенсии я смогла бы тут гулять, ухаживать за садом, принимать гостей… отстреливаться от революционеров… К черту, пусть все идет, как идет.

Меня подвезли к парадному крыльцу и тут я почувствовала свое полное ничтожество на фоне великолепия ливреи дворецкого и двух лакеев.

— Алексей Трифоныч, это вдова Петра Николаевича, графиня Ксения Александровна. Поживет тут пока. — снедаемый приступами кашля выдавил управляющий.

— Проходите, Ваше Сиятельство, жалость-то какая, что так свиделись. — чопорно ответил почти двухметрового роста жилистый старик.

Мои вещи как-то сами собой исчезли на просторах дома, и я едва успела им вслед попросить не распаковывать пока багаж.

Я не буду описывать жилище Татищевых, потому что в мое время так выглядят богатые музеи. Если коротко — то там было все — высоченные потолки, огромные люстры, мраморная лестница с вазонами, столовая человек на 30 — и это лишь Малая, библиотека с этой самой стремянкой, диваны, обитые бархатом, семейные портреты на стенах, камин, куда можно заходить в полный рост. Что ни вспомни из учебника искусствоведения — все есть. Пока только привидения не попадались. Мебель почти вся покрыта чехлами в отсутствие владельцев, так что судорожно обживали помещения только для меня — столовую, библиотеку, спальню (с ванной). Как в фильме ужасов первый ужин — я одна в сумрачной столовой при одном подсвечнике ем пирог. Стол уходит во тьму, но застелен крахмальной хрусткой скатертью с вышитой монограммой Т.

Прислуга еще чудесатее, чем в Вичуге. Во-первых, я не понимаю, сколько людей в доме, а дворецкий особо не распространяется. В основном вообще никого не вижу, но иногда слышу шорохи, шаги и тихие разговоры. На меня ходят смотреть экскурсиями, так что самое ценное приходится спрятать в сумочку и все время носить с собой.

Единственный раз я заслужила некое подобие тепла от Алексея Трифоновича, когда попросила рассказать о портретах.