Ну вот куда мне ее теперь засунуть?

Эта женщина проникала в мою жизнь ненавязчиво, но настырно. И вот я уже гуляю только в ее компании, читаю одни и те же книги, причем она склоняется к провокационным и временами запрещенным изданиям. Обсуждаем народников, земских врачей и прочих идеалистов своего времени.

Вот не понимаю, зачем графу было устраивать мне такую проверку на вшивость? Поначалу я терпеливо выслушивала и сворачивала разговоры на нейтральные темы, а позже перестала стесняться монархических взглядов и жестких аргументов в пользу смертной казни и вертикали власти. Наталья Осиповна поджимала губки и сопела.

Но потихоньку, в Рождественский пост я начала замечать ослабевание интереса к своей персоне и порой госпожа Чернышева ускользала из Усадьбы, причем наивно полагала, что этого никто не замечает. Я малодушно радовалась и пользовалась ее отлучками чтобы успевать зарядить свою технику, да и просто отдышаться без тотального контроля.

В Святки, которые я тоскливо просидела взаперти дома, моя компаньонка ушла в загул, пропадая где-то всеми ночами и тихо дремля за вышивкой днем. Тайком поглаживала кулон, появившийся после Нового Года. Как-то удалось подсмотреть этот таинственный подарок — серебристый крест из двух молоточков. Странный символ. Я уже начала задумываться, что это рано или поздно должно вылиться в беременность и уж тогда-то я точно от нее избавлюсь, поэтому замерла в предвкушении, не задавая ни одного вопроса вообще. Шел январь.

Раз госпожа Чернышова отсутствовала до обеда, и тогда-то мне приспичило поискать у нее одолженный накануне альбом.

Комната не хуже и не лучше моей. А ведь это не так уж вежливо, хотя куда мне до приличий. На открытых горизонтальных поверхностях ничего похожего на альбом не наблюдалось, поэтому я заглянула под кровать, а потом в секретер. Открыла его, несколько минут рассматривала содержимое, потом закрыла и тихо-тихо вышла в коридор.

Ах ты, бесцветная немочь, нет у нее предпочтений в рукоделии. Бомбу, значит, сделать ей убеждения позволяют, и в чужом доме хранить — тоже можно.

Я сделала несколько вдохов и попыталась успокоиться. Изрядно потряхивало, так что пришлось отойти подальше от дома, к конюшням, где меня, зазевавшуюся больно ущипнула престарелая лошадь. И почему даже она меня ненавидит?

Отпрянула от меня и склонила голову, вывернув ее под неестественным углом, отчего глаз закатился и в целом она перестала выглядеть жильцом. Из конюшни ковылял Мефодий.

— Ваше Сиятельство, не гневайтесь, соскучилась она.

Вот кто в такую чушь верит, а? Даже эта злыдня заржала.

Я пробежалась по усадьбе в сильном волнении. Попросила мажордома пригласить ко мне стряпчего и заперлась в библиотеке.

На всякий случай оформила завещание. И теперь, если я скончаюсь или от меня не будет вестей 5 лет, то половина моего имущества, накопленная к тому моменту, уйдет Фролу, небольшие суммы Фёкле и Данилке. Оставшаяся часть — Наташеньке Татищевой по достижении 19 лет, если она не вступит до этого в брак. Так у нее будут собственные средства, потому что отец вряд ли даст ей самостоятельность, а девочки должны помогать друг другу. Свидетелями стал сам мажордом и пожилой камердинер Николая Владимировича, которого я сама увидела впервые. У дядьки были такие бакенбарды, что хотелось их потрогать, чтобы поверить, что они настоящие.

— Алексей Трифонович, загляните потом ко мне. — попросила перед уходом посторонних.

Мажордом возник из сумерек, невозмутимый как скала. Он вообще хоть когда-нибудь улыбаться умел?

— Мне нужно передать письмо Николаю Владимировичу так, чтобы ни о письме, ни о посланнике не узнала ни одна живая душа.