— Вроде не было… — протянул Старый. — Виссарион… Это армянин что ли?

— Грузин. — буркнула я.

— Нет, таких точно нет. — успокоился мужчина. — Небось из монархистов каких… не важно. Франт, успокой барышню — вот заодно и проверку пройдешь. А то что-то не нравишься ты людям…

— Успокоить? — бесцветно отозвался еще один мужчина издалека.

— А что, барышня у нас молодая, горячая. Ее бы и Лютый успокоил, да ему я верю. А ты пока белоручка. — с меня наконец сорвали шарф и я жмурилась даже на небольшую керосиновую лампу, освещавшую просторную комнату без окон, стол, несколько стульев, кучу мусора. У Прянишникова склад похожий был, там Фрол раз свой товар хранил временно. Вот и двери в чуланы. Точно такой же.

Старик оказался совсем и не старым, чуть постарше меня мужчиной с редкими чуть тронутыми сединой пшеничными волосами, близоруко щурившим слезящиеся глаза. Этот до Сталина, может, и доживет. В двадцатых боевых революционеров только начнут пересчитывать, а в тридцатых — обнулят. Он как раз пенсию в лагере встретит. Или на Бутовском полигоне. Мальчик — просто классический студент-бомбист — худенький, с лихорадочным блеском больших выпуклых серых глаз под черными кудрями, поигрывал цепочкой с необычным подвесом в виде перекрещенных молоточков. Полагаю, Чернышова на тебя повелась.

А вот Франт… До чего же нелепая смерть… Нет, не пухлый обаяшка с гламурным маникюром и дорогим парфюмом, как один известный историк моды. Этот трогательный худощавый очкарик, нервно перебирающий в руках трость, со строгой стрижкой тускло-пепельных волос — ведь отросли же за пару месяцев, как и усики — с отстраненным любопытством энтомолога наблюдал за моим пленением.

Я открыла рот и… закрыла. Толку-то? Ну сообщу я всем, что Федор Андреевич Фохт — жандарм. Так обоих завалят.

— Она его знает. — вдруг проняло Чернышову. И откуда только взялась подобная проницательность?

— Вряд ли. — спокойно ответил Фохт. — Но познакомиться мы точно сможем.

Он встал, отряхивая добротное черное драповое пальто с меховой оторочкой воротника, медленно натянул перчатки, достал откуда-то странный предмет — шнурок с двумя рукоятками, и направился ко мне. Гаротта — всплыло в памяти.

— Прямо здесь? — уточнил он, не глядя на старика.

— А почему бы и нет. — тот откинулся на стуле.

Нет, ну не может же он… Но по глазам видно, что может.

Он приблизился ко мне, поднял двумя пальцами подбородок.

— А могла бы еще жить и жить. — с каким-то циничным сожалением произнес он, проведя ногтем по шее.

Обошел стул со спины, наклонился, чтобы отогнуть воротник тальмы.

— Быстро падайте. — мне же послышался этот шепот? И тут же горло опоясала резкая боль, я схватилась за шею, успев почувствовать влажное на кончиках пальцев, и боль вдруг отступила. Но играть-так играть — я хрипела, но недолго и осела на его руки. Сука он, все-таки.

— А теперь унеси вон, в чулан. — медленно проговорил Старик.

Фохт хмыкнул, ослабил веревки, с легкостью перевесил мое тело на плечо и побрел к чулану. Уже открыл дверь. Ну и пыльно же тут…

— Стой! — окрикнул Лютик.