– Она вас знает, – сказал Тир. – И она не моя женщина.

– Это хорошо. Я помню, ты у нас не интересуешься женщинами. Но нужно было спросить. На всякий случай.

– Спросили, – Тир пожал плечами. – Вопрос бессмысленный, но я не удивлен.

– Суслик, – взмолился Эрик, возвращаясь из грез в несовершенный мир, – хотя бы в праздник сделай поблажку, не требуй от меня строгой рациональности.

– Рациональность, в моем понимании, не признает никаких праздников, – отрезал Тир.

С этой минуты он стал особенно пристально следить за всеми эмоциями Хильды: требовалось улавливать перемены настолько тонкие и неявные, что давно установившегося эмоционального контакта могло не хватить. И Тир оставался с «не своей женщиной» – развлекаясь соперничеством с настоящим императором – ровно до того момента, пока не почуял, что еще немного, и Хильду начнет смущать его присутствие.

Тогда он ушел, решив, что сделал все что должно.

Он дал Хильде иллюзию выбора, Хильда полагает, будто она сделала выбор, а остальное – в руках Эрика.

Просто исчезнуть из замка ему, правда, не дали. Падре поймал уже на подходах к ангару. Всего десяток шагов оставался до Блудницы, но если Падре кого поймал, вырваться ой как непросто. Тир попробовал – в конце концов, в том, что он смывается с праздника, едва перевалившего за середину, не было ничего необычного. Но нет, в этот раз ничего не вышло, и напоминание о том, что именно таков установленный порядок вещей, Падре не счел за аргумент.

– Суслик, ты сдурел, – сказал он, утащив Тира от желанного входа в ангар и вообще от выходов из замка, – какого… зачем?!

– Не понимаю, что тебя беспокоит, – произнес Тир со всем возможным достоинством.

Непросто, между прочим, сохранять достоинство, когда здоровенный рыжий мужик тащит тебя куда‑то под мышкой на глазах у изумленной публики.

– Зачем ты отдал фон Сегель Эрику? – Падре наконец‑то выпустил его, просто уронил на что‑то мягкое в каком‑то безлюдном закутке. Тир даже не сразу разобрался, в какой именно части замка они находятся.

– Падре, ты сам сдурел, – сказал он, оглядываясь и пытаясь сориентироваться, – что значит отдал? Я ее для Эрика сюда привез.

– Суслик, – сказал Падре с укоризной.

– Отвали.

Тир вскочил на ноги, выглянул в окно, увидел далеко внизу Рогер, над которым взлетали огненные фонтаны фейерверков. Понятно. Падре приволок его в жилую часть замка, куда приличные гости не заходят без приглашения. Но разве старогвардейцы могут быть приличными гостями?

– Ты отдал Эрику женщину, которую предпочел бы забрать себе.

– Идиот, – с сожалением констатировал Тир. – Я всегда делаю то, что хочу. И уж точно я не могу захотеть женщину.

Падре только вздохнул в ответ. Сел на диванчик, с которого только что вскочил Тир, и достал припрятанную между подушками фляжку.

– Мы же не слепые, Суслик, – сказал он, медленно скручивая крышку, – а я – тем более не слепой. В кои‑то веки в тебе проснулись человеческие чувства, и ты тут же спешишь заглушить их или придушить. А зачем?

Тир невольно представил их обоих со стороны. Взрослый человек, большой, уверенный в себе, разговаривает с пацаном, которому едва перевалило за двадцать. Нелепость какая‑то! На самом деле он старше. Падре по сравнению с ним… а кто Падре по сравнению с ним? Взрослый, большой, уверенный в себе. Так и есть. Так Падре себя чувствует.