Он не ответил. Она и не ожидала. Он сжимал и разжимал кулаки на коленях. Его руки дрожали.

Амелия вдавила скрипку в ладонь так, что на коже остались вмятины. Она не могла оставить брата в таком состоянии, таким страдающим.

– Ты не один. Есть люди, которые заботятся о тебе и любят тебя. Я люблю тебя.

Он ничего не ответил.

– Джерико тоже любил тебя.

Ее слова отозвались молчанием.

Она пыталась придумать, что сказать, чтобы Сайлас заговорил. Он не мог держать все в себе. Это уничтожит его. Она должна найти способ достучаться до брата.

– Я рада, что у тебя был Джерико. Я знаю, что отец не отличался особой любовью. Особенно к тебе.

Сайлас вытер лицо тыльной стороной ладони, оставив свежую полоску крови на щеке и переносице.

– Он был мудаком мирового класса.

Старая, знакомая боль засела у нее внутри. Если она должна лишиться воспоминаний, то почему не может потерять эти? Долгие годы, когда она не соответствовала стандартам, постоянно стремилась к совершенству и терпела неудачу. Глубокий, раздирающий душу стыд, который Амелия испытывала каждый раз, когда Деклан Блэк смотрел на нее с презрением в глазах.

Отец заточил их обоих в позолоченную клетку стыда, гнева и страха. Неважно, как сильно они старались и насколько идеальными были, этого всегда оказывалось мало.

– Я не уверена, что он вообще нас любил.

Голос Сайласа пропитался горечью.

– Ну и черт с ним.

В другом конце комнаты Финн застонал, сменив положение, его лицо заострилось от боли. Уиллоу и Финн привалились к стене, Финн полулежал на боку, положив голову на плечо Уиллоу, Бенджи свернулся в клубок на их коленях, на него накинули куртку Финна.

Хорн прижался к стене в углу, без сознания или во сне. Мика и Селеста расстелили куртки под головами и растянулись рядом с Габриэлем, который сидел лицом к двери, сложив руки в кулаки на коленях. На лице застыло напряжение, мышцы на челюсти подергивались. Его глаза пылали яростью, но когда он встретил ее взгляд, они смягчились.

Ее желудок сжался. Она отвернулась.

Амелия уставилась на глубокие вмятины на подушечках пальцев. Она не могла сейчас думать о Габриэле, о том, что чувствует или не чувствует. Все это не имело значения, если завтра они все умрут.

– Мы не собираемся умирать здесь. Мы выберемся. Каким то образом мы спасем маму. Мы вернем ее, а потом…

Сайлас фыркнул.

– И что потом? Даже если мы выживем, даже если она каким то образом останется жива, ты думаешь, все превратится в радугу и единорогов? Это ничего не изменит. Не для меня.

Амелия растерянно посмотрела на брата.

– Что?

Его губы искривились в усмешке.

– Ты всегда была любимицей.

Осознание приходило медленно, как камень, тонущий в холодной темной воде.

– Ты говоришь не об отце.

Его молчание объяснило все.

Даже когда Амелия говорила, она знала. Холодный, тупой ужас накрыл ее.

– Ты имеешь в виду маму.

В ее голове прокручивались годы, сотни тысяч воспоминаний, часть из которых все еще оставалась туманной и неясной. Но она знала.

Все те моменты, когда они оба находились в комнате, но мать разговаривала только с ней. Как взгляд матери как бы скользил по нему, словно Сайлас – декоративный предмет мебели или служебный бот. Мать то и дело зачесывала назад ее волосы или нежно сжимала плечо, но никогда не прикасалась к Сайласу. Амелия не могла вспомнить ни одного объятия, рукопожатия или… чего то еще.

Слова впились бритвой в горло. Она заставила себя их произнести.

– Ты думаешь… она не любит тебя.

Он сжал кулаки. Из ран на костяшках пальцев сочилась кровь.

– Она никогда не любила.