Кирилл скользил над ощетинившимися острыми кромками устриц кочками, трогал синеватые, обросшие мохнатой слизью камни. Всё жило, трепетало, сжималось. Плавно колыхались желтоватые пузырчатые грозди саргассов, мелкие синюшные крабики боком проваливались в чёрные щели. Прянула, расходясь, и сомкнулась за спиной рыбья стая. Кусок грунта взлетел перед самым носом и, превратившись в камбалу, улепетнул подальше. Кирилл непроизвольно рванулся вслед, но хитрая рыба, сделав резкий поворот, вновь исчезла на светлом, в серых крапинках дне. Оно цвело пучками немыслимых созданий, как сад клумбами. Розовые и малиновые губки. Пунцовая тугая асцидия, которую называют помидором. Разнообразная рыбья мелочь, пощипывающая мохнатый ворс камней и растений.

Борясь с удушьем, Кирилл кувыркался над подводными скалами, как летящий в свободном падении парашютист. Скорее всего в мембране была дырка, потому что воздух поступал всё хуже и хуже. Его приходилось чуть ли не высасывать из мундштука. Но мысль работала обостренно и чётко, будя память, разворачивая звенья неожиданных ассоциаций. Он узнавал странных морских обитателей, которых изучал по цветным таблицам, припоминал вычитанные в книгах подробности. Не всегда узнаваемые сразу, они представали перед стеклянным овалом маски, словно вызванные мысленным заклинанием: рыбы, актинии, губки. Не было лишь вожделённого трепанга, хотя Валера и обещал навести точно на банку. И вдруг, когда Кирилл надумал уже возвращаться, в голубоватой тени камня возникла огромная колючая гусеница. Он жадно схватил её, и она тут же сжалась в тугой резиновый комок. Точно пупырчатый теннисный мяч. Кирилл медленно тронулся вверх, перекатывая в ладонях беззащитное существо. Его грозные на вид шипы оказались всего лишь пупырышками на коже. Оказавшись в сетке, коричневая муфточка постепенно распрямилась и вновь выпустила свои безобидные пупырышки.

Едва шевеля ластами, Кирилл всплыл рядом с катером, который снизу казался чёрным утюгом, окружённым пульсирующим сиянием. Оторвав загубник от сведённых судорогой челюстей, он схватился за борт и с помощью Валерия залез в лодку. После моря она показалась нестерпимо горячей.

— Вот, — показал он свою добычу, всласть надышавшись.

— Вообще-то не положено, но одного можно, ладно.

— Будешь?

— Как? Без всего? — изумился Валера.

— Морской женьшень, стимулятор, — увлечённо уговаривал Кирилл. — Японские и корейские рыбаки едят сырым. Это и еда, и лекарство почти от всех болезней. — Он взял острый обломок мидии, разрезал тугое резиновое брюхо трепанга, выпотрошил его и промыл в море.

Валера следил за ним со скучающим любопытством. Он брезгливо поморщился, когда Кирилл отрезал кусочек и положил в рот.

На вкус трепанг походил на мягкий хрящик. И консистенция у него была примерно такая же. Жевать было не очень легко, но вполне терпимо.

— А ничего! — сообщил он, осторожно сжевав. — Даже вкусно. Как огурец! Хочешь?

— Ни в жисть!

— Особенно ценятся экземпляры со слабой пигментацией. В России, до революции, за белого или голубого трепанга скупщик платил золотую пятёрку. Это были большие деньги. Но тот же скупщик брал потом пять-десять тысяч рублей за унцию сухого веса. Так дорого ценился голубой, особо целебный, как полагали.

— Да и обычный, тёмно-коричневый, стоил порядочно. Его варили, потом тщательно сушили на солнце, посыпав пылью древесного угля. В таком виде он поступал на рынки Восточной и Юго-Восточной Азии. И сейчас в магазинах продают именно такой сушёный и чёрный от угля трепанг. Его надо долго вымачивать и несколько раз варить, сливая чёрную воду. Лишь после всех этих пертурбаций к нему возвращается мягкость и первоначальные размеры. Ведь сушёный трепанг в несколько раз меньше живого. — Кирилл счастливо вздохнул и растянулся на горячем днище.