Финальную часть представления Просвирин помнил плохо, ибо чувствовал тогда такой прилив сил и счастья, что вообще выпал из реальности.

«Так надо же спасать парня, — подумал Алексей, — он же и останется идиотом до конца жизни. А как спасать? Надо отвести в больницу. Или милицию. Пусть ищут гипнотизера. Или сами разгипнотизируют».

— Эй! — крикнул Просвирин куда-то в пустоту и завертел головой, ища глазами фигуру марсианина, но того и след простыл. Как будто уже улетел.

Просвирин шел по улице, размышляя о нелегкой доле потенциального убийцы-маньяка. Что делать дальше, он не знал. Это было странное чувство. Чувство космического одиночества. Такое, наверное, могло быть только у марсианина, застрявшего на Земле. Все, что было до этого знакомым и родным, вдруг оказалось чужим и неприветливым. Куда он идет, он тоже не знал. Шагал по Фадеевску, стараясь держаться переулков, проулков, проходных дворов. Но спину не горбил и воротник не поднимал. Он был похож на преступника, который только идет на преступление: избегает лишних встреч, но еще не прячется. В какой-то момент Просвирин понял, что ходит по кругу — Фадеевск был слишком мал для беспечной прогулки, куда глаза глядят. Посмотрел на часы — была половина третьего. Просвирин резко изменил направление и направился к дому.

После второго нетерпеливого звонка щелкнул замок и дверь открылась. Жена была в каком-то пестром халате, который он до этого не видел.

— Ну, что встал? Заходи, — сказала она, отходя слегка в сторону. — Только давай по-быстрому. У меня еще дела. И не вздумай буянить. Здесь тебе не лесопарк. Ты моего брата знаешь.

— Сколько инструкций, — презрительно скривил губы Просвирин, проходя внутрь.

Из кухни вышел брат Ольги, среднего роста, но широкий в плечах. Он сложил руки на груди и встал, прижавшись спиной к стене. Взгляд его не выражал ничего, кроме угрозы. Рот что-то жевал.

Просвирин не стал ему даже кивать. Просто прошел в свой кабинет. Оглядел полки с книжками, пианино у стены. Сел на стул. И вдруг почувствовал усталость, которая давным-давно не посещала его. Это была та усталость, когда влажнеют ладони, усиленно бьется сердце и все тело становится слабым и безвольным. Он посмотрел на стол. Все осталось нетронутым: стопка книжек, железная пепельница, в которой еще лежали старые окурки, несколько ручек, ножик, который он использовал для чистки карандашей, листки бумаги, раскрытый альбом с репродукциями…

— Ну что, так и будешь сидеть? — сказала жена, заглянув в комнату. Затем крикнула брату: — Дим!

— Чё? — раздался мрачный голос брата.

— Ну, хоть ты ему скажи, что мне надо через полчаса уходить.

— А где Полина? — неожиданно спросил Просвирин.

— А тебе зачем? Ну, у себя в комнате.

— Можно мне ее увидеть?

— Не надо, — отрезал неожиданно появившийся брат жены.

— А ты теперь уже и за мою дочку решать будешь? — обозлился Просвирин.

— И давай чуть поживее, Викторыч.

— Я тебя тыщу раз просил не называть меня Викторычем, — раздраженно сказал Просвирин. — Либо по имени-отчеству, либо просто по имени — я не против, но не вот это вот деревенское «Викторыч». Я тебе что, бригадир стройотряда, что ли, или колхозный сторож?

Брат жены пожал плечами и исчез.

Просвирин встал, взял спортивную сумку из шкафа и стал собираться. Когда вдруг почувствовал, что чего-то не хватает.

— Оль! — крикнул он.

— Чё орешь? — вошла в комнату Ольга.