– То, что можно было ожидать. Без диализа произойдет накопление жидкости и токсинов, но это будет происходить гораздо медленнее, чем происходило бы, если б она не принимала Гербалину. И ей будет становиться все хуже с каждым пропущенным приемом Гербалины, пока она не вернется к тому состоянию, в котором начинала принимать препарат.

– Сколько приемов она может пропустить, прежде чем это произойдет? И сработает ли оно опять, если она снова начнет его принимать, после того как пропустит некоторое время?

– Он точно не знает, сколько потребуется времени, чтобы выйти из системы, но он все-таки думает, что, если нужно будет начать все сначала, оно будет работать так же, как и до этого. Он дал мне кое-какую общую информацию о состоянии ее здоровья, ты сможешь передать ее полиции, чтобы они обнародовали ее, хотя я думаю, ты знаешь не меньше, чем он, об этой болезни.

Лукас часто говорил ей, как восхищается ее безустанным исследованием состояния Софи и поисками новых вариантов ее лечения.

– Ты не мог бы позвонить в полицию? – попросила она. – Ты сможешь прочитать свои записи лучше, чем я. К тому же я, кажется, сегодня все только порчу.

Жаннин взяла телефон и набрала номер, который дал ей сержант Лумис.

– Я сделаю это, – сказал Лукас, беря из ее руки телефон, – но только если ты прекратишь эти самокритичные комментарии, ладно?

Она кивнула.

– Ладно.

Она слушала, как он говорил с сержантом, объясняя, кто он и почему звонил он, а не Жаннин. То, что Лумис все еще работал над делом, несмотря на то что уже была середина ночи, успокаивало ее. Он не свалил это на еще чьи-то плечи.

Лукас был спокойным, как скала. Разговаривая с офицером, он опять взял ее руку и держал на ее колене. Он может говорить с кем угодно, подумала она: с садовниками, за которыми присматривал, с медиком, с копом, с восьмилетней девочкой. Она вспомнила, как он церемонно дарил Софи маленький черный перочинный ножик перед тем, как она уезжала в свою первую кемпинговую поездку-приключение.

Любовь Жаннин к Лукасу вызвала у нее на глазах слезы, когда она наблюдала, как он разговаривает по телефону. Он был худым, но подтянутым – странное сочетание физического работника и компьютерного червя. Его каштановые волосы немного выгорели на солнце и начинали редеть на висках. Его серые глаза за стеклами очков в проволочной оправе казались сейчас, в помещении, затуманенными, но при дневном свете они были полупрозрачными. Иногда ей казалось, что она видит в них как в зеркале его душу.

– Я полагаю, у них нет ничего нового? – спросила она, как только он повесил трубку.

– Ничего, Но он был благодарен за информацию и сказал, что сразу же отправит сообщение для печати.

– Спасибо, что позвонил им.

Она взглянула на часы, и содрогнулась.

– Мне нужно ехать в Эйр-Крик повидаться с родителями. Джо, должно быть, уже там, и я уверена, что они в ярости из-за того, что я еще не приехала.

– Не позволяй им упрекать тебя, Жаннин, – сказал Лукас, вставая. – Ты не сделала ничего плохого.

– Разве? – спросила она. – Тогда почему я чувствую, будто все-таки сделала. Почему я чувствую, будто всякий раз, когда я принимаю решение, которое противоречит тому, что они от меня хотят, случается что-то ужасное? Я плаваю на байдарках, будучи беременной, и убиваю своего ребенка. Я иду в армию и убиваю свою дочь. Я…

– Ты никого не убивала.

Он пробежал пальцами по ее рукам, притянул ее к себе и крепко обнял.

– Я согласилась на лечение, против которого были все, – уткнулась она ему в плечо, – и она так хорошо себя чувствовала, что я отпустила ее в лагерь, хотя все мне говорили, что не следует этого делать.