– Любите ездить за город? – спросил Чатэм.

– Люблю бывать в лесу, – подтвердил Маклин. – Мне хотелось бы найти девушку, которой это тоже нравится, но в этом городе их мало.

– Пожалуй. – Салливэн передал ему свою карточку. – Если вспомните что‑то, позвоните мне сразу. На обратной стороне мой домашний номер. Спасибо за помощь.

– Не очень‑то я помог вам, – заметил мужчина.

– Помогает даже самый маленький намек. Ладно, до встречи, – сказал Салливэн, пожимая ему руку.

Маклин закрыл за ними дверь и глубоко вздохнул. Как, черт побери, они узнали его имя и адрес? Он ожидал такие вопросы и часто думал об ответах, но это произошло давно, сказал он себе. Тогда почему именно сейчас? Может быть, копы глупы, или медленно думают, или что еще?

* * *

– Весь день псу под хвост, – сказал Салливэн, когда они подошли к машине.

– Ничего, может быть, женщины, имена которых он назвал, смогут рассказать нам что‑то.

– Сомневаюсь. Я вчера вечером говорил со второй у бара.

– А ты вернись к ней. Спроси, что она думает о Маклине, – предложил Салливэн.

– О'кей, Том. Я так и сделаю. У тебя не возникло никаких подозрений после разговора с Маклином? У меня не возникло, – сказал Чатэм.

Салливэн покачал головой:

– Нет, но я еще не научился читать мысли.

Чатэм кивнул:

– Точно.

* * *

Пришло время, и не было смысла откладывать дальше. Барбара Арчер повернула ключ, открыла медицинский шкаф и достала десять ампул раствора цианистого калия. Их она положила в карман. У палаты субъекта F4 она наполнила шприц емкостью в пятьдесят кубических сантиметров, затем открыла дверь.

– Хэлло. – Это был скорее стон пациентки, которая лежала на кровати и равнодушно смотрела на экран телевизора, укрепленного на стене.

– Привет, Мэри. Как мы себя чувствуем? – Арчер внезапно удивленно подумала, а почему врачи всегда спрашивают, как мы себя чувствуем? Странный лингвистический нюанс, сказала она себе, привитый еще в медицинском училище, по‑видимому, чтобы установить близкие отношения с пациентом, которые вряд ли существуют в данном случае. Одним из ее первых летних занятий в колледже была работа в приюте для собак. Если в течение семи дней за собакой никто не обращался, ее усыпляли – убивали, как она думала об этом, главным образом большими дозами фенобарбитала. Она помнила, что укол делали всегда в левую переднюю ногу, и собаки сразу засыпали, через пять секунд или даже меньше.

Она всегда плакала после этого. Усыпление животных обычно делалось во вторник, перед самым ленчем, вспомнила Арчер, и она никогда не ела ленч после этого, иногда и не ужинала, если ей приходилось усыплять особенно ласковую собаку. Они выстраивали их на лечебных столах из нержавеющей стали, и один из служителей держал их неподвижно, чтобы сделать убийство проще. Арчер всегда шептала собакам что‑то ласковое, старалась утешить их, уменьшить страх и дать возможность умереть легче. Она прикусила губу, чувствуя себя нацистским врачом‑убийцей в концлагере.

– Очень плохо, – сказала, наконец, Мэри Баннистер.

– Ничего, это поможет, – пообещала Арчер, доставая шприц и сбрасывая пластиковый наконечник с иглы. Она сделала три шага к кровати, взяла руку субъекта F4 и держа ее неподвижно, ввела иглу в вену внутри локтевого изгиба. Затем посмотрела в глаза Мэри и нажала на плунжер.

Ее глаза расширились. Раствор цианида обжег вены, двигаясь сквозь тело. Правая рука взлетела к верхней части левой руки, через секунду опустилась на грудь, по мере того как обжигающее чувство двигалось к сердцу.