Он взглянул на ее залитое слезами лицо, на волосы, в беспорядке рассыпавшиеся по плечам. Нет, ему совсем не понравился ее обман. Но и усугублять ее мучения он не хотел. Он вовсе не собирается ее наказывать. В глубине души Миша знал, что она уже достаточно наказала себя сама. Тем не менее он заговорил холодным, непререкаемым тоном:

— А теперь уходи. Вера. И никому не говори о том, что знаешь. Тем более полиции. Огласка нам с тобой ни к чему. Все начнут смаковать подробности. Пусть это останется нашей тайной. А ты постарайся забыть об этом. И ради всего святого, держись подальше от этого… Саймона!

— Никогда в жизни больше с ним не увижусь! Папа позаботится о том, чтобы он меня больше не беспокоил.

— Вот и хорошо. А теперь иди. Не звони мне пока. Мне нужно время. Я сам тебе позвоню.

Некоторое время она сидела неподвижно. Потом поднялась и направилась к нему. Он махнул рукой:

— Пожалуйста… просто иди, и все.

Со слезами на глазах она повернулась и вышла из палаты.

Она потеряла его навсегда по собственной вине.

Однако, как оказалось, она его не потеряла. Через несколько недель Миша вышел из больницы, правда, на костылях, и позвонил ей. За это время он кое-что понял. Ни Елена, ни Кристина, ни Валери, ни Риги, ни Банка — ни одна из этих бесфамильных красоток — не пожертвовали ни своим рабочим графиком, ни свободным временем ради него, пока он лежал в больнице. Они просто бросили его. Ни разу не навестили, ни цветочка не прислали, ни даже записочки. Вера же забросила все остальное, изменила график работы, порой оставалась без ленча, чтобы помочь ему как только могла. Возила в город на сеансы физиотерапии и гимнастики, помогала передвигаться по квартире, иногда даже готовила и убирала. Соня, разумеется, с радостью взяла бы на себя все заботы о сыне, однако Мише совсем не улыбалось постоянно видеть ее рядом. В ее присутствии он как бы снова превращался в маленького мальчика. Он мог бы нанять кого-нибудь, и временами, когда Вере не удавалось оторваться от работы, он так и делал. Однако большую часть времени она неизменно посвящала ему. Рабски ему служила. И ни на минуту не теряла уверенности в том, что настанет день, когда он снова выйдет на сцену, сядет за рояль и покорит публику своей музыкой.

Что бы ни случилось, Миша останется ее любовью. Она даст ему время полюбить себя. Может быть, если она будет так же безоглядно расточать ему свою любовь, он в конце концов поймет, что больше ему нигде любовь искать не надо.

Глава 21

Брайтон-Бич, 1993 год

Соня презрительно оглядывала зал.

— Еда русская, музыка русская, все говорят по-русски. Но эти люди не нашего круга, Миша.

— Мама, попробуй расслабиться и получить удовольствие. Однако Соня была не в настроении воспринимать юмор.

— Да ты посмотри вокруг! — Она обвела зал изящным жестом светской дамы, который здесь выглядел совсем не к месту. — Публика низкого пошиба. Женщины грубо раскрашены. А их обесцвеченные волосы! А эти платья! Везде разрезы, почти все тело обнажено. А мужчины! Да они все выглядят толпой гангстеров.

Миша расхохотался:

— У тебя слишком бурное воображение.

— Вот разве что блины почти как в России.

— Вот так-то лучше!

Миша похлопал ее по плечу. Хотя сам втайне не мог не признать, что мать права. Публика действительно самого низкого пошиба. Мужчины на самом деле выглядят толпой гангстеров. И похоже, пришли сюда с подружками или любовницами. Вряд ли эти женщины их жены.

Если бы Манни и Саша не настояли на праздновании именно в Брайтон-Бич, ни один из них не оказался бы сейчас в этом низкопробном ночном клубе, до отказа набитом эмигрантами из бывшего СССР. Миша ничего не имел против Бруклина или свежеиспеченных российских иммигрантов, однако ни эти люди, ни их образ жизни ему совершенно незнакомы.