— Я сыт по горло вашей дерзостью! — отрезал Маклохлан.

— Моей дерзостью, вот как?! — ответила Эзме. — Да вы только и делаете, что дерзите мне с самого дня нашего знакомства, а кроме того, ведете себя неучтиво и грубо, словно неотесанный горец. А уж ваши бесчисленные намеки…

— Не скрою, меня удивляет, как вы, при вашем ограниченном опыте, вообще понимаете мои намеки!

— Не волнуйтесь, понимаю — и они отвратительны, как и вы сами!

Сдавленно выругавшись, он направился к двери.

— Куда вы? — спросила Эзме.

— Назад, в постель. — Он развернулся и ткнул пальцем в конторку. — Если вы сейчас пишете Джейми, передайте, пусть заплатит мне вдвое больше за то, что приходится мириться с его несносной сестрицей!

Его слова больно ранили Эзме, но она и виду не подала.

— Вы что же, намерены изменить условия вашего контракта без предварительного оповещения? Если да, Джейми имеет право подать на вас в суд за нарушение договора!

Маклохлан рывком распахнул дверь.

— Женщины и юриспруденция! — пробормотал он, выходя из комнаты.

Эзме села на стул и стала смотреть на недописанное письмо. Чего еще она не знает о Маклохлане и графе, о Джейми и Катрионе… и о своем собственном непредсказуемом сердце? Куинн Маклохлан доводит ее до белого каления, но… он такой красивый!

Войдя в игорный дом, который часто посещал Огастес, Куинн подумал: «Здесь ничего не изменилось». В прошлом заведение считалось модным, но сейчас обои выцвели, ковры на дубовых полах вытерлись, а пропитанный табачным дымом воздух застоялся, как будто здесь не проветривали с тех пор, как десять лет назад Куинн покинул Эдинбург. Из зала доносился знакомый шум — полупьяные крики радости, когда кто-то выигрывал, недовольное бурчание проигравших, обрывки разговоров в другой части зала, негромкие взрывы смеха Мужчин в ответ на рассказанный кем-то сомнительный анекдот. И как всегда, в углу, ссутулясь, сидели один или два завсегдатая — либо напились до бесчувствия, либо настолько огорчены проигрышем, что способны лишь сидеть и смотреть в одну точку. Наверное, Эзме считает, что подобные места для него естественная среда. Хотя в молодости он много играл, он терпеть не мог такие вот притоны с их вечными шумом, вонью и атмосферой отчаяния. Сам он предпочитал играть в более уединенных местах… там проще было внушить себе, что он не совершает ничего постыдного, даже когда он проигрывал все до последнего фартинга. До того, как он утратил уважение семьи и всех друзей, кроме одного — который спас ему жизнь.

Да ведь и сама Эзме не без греха. Что ей стоило держаться вежливо с леди Катрионой? Неужели нужно было разговаривать с озабоченной молодой женщиной, как судья в уголовном суде перед вынесением смертного приговора? Какими бы ни были познания Эзме в юриспруденции, зря он согласился взять ее с собой в Эдинбург. Надо было настоять на том, чтобы ехать одному. Уж он придумал, как незаметно снять копии с нужных документов или хотя бы переписать важные куски. Читать он умеет…

— Кого я вижу! Неужели Дубхейген? — крикнул кто-то с противоположной стороны.

От всей души надеясь, что узнает обратившегося к нему человека, Куинн прищурился, стараясь получше разглядеть в дыму спешащую к нему приземистую фигуру, показавшуюся ему смутно знакомой.

— Рамсли? — неуверенно спросил Куинн, когда перед ним остановился человек примерно одних лет с Огастесом.

— Точно, он самый! — воскликнул Рамсли.

Глаза у него слезились, нос покраснел: видимо, он успел изрядно набраться, несмотря на раннее время.