Сам граф тоже стал настоящим отшельником, — продолжал Рамсли, напомнив Куинну о своем присутствии.

— Почти не бывает ни на балах, ни на приемах и дочь от себя не отпускает.

Куинн решил забросить удочку:

— Интересно…

— Что? — спросил Рамсли после того, как официант подал им бренди.

Куинн понизил голос до шепота, а Рамсли залпом выпил.

— Ходят слухи, что граф в последнее время понес большие убытки.

Рамсли презрительно рассмеялся:

— Кто бы ни сказал вам это, он просто дурак! Мой отец много лет советовался с графом относительно выгодного помещения капиталов и ни разу не пожалел!

— Даже в этом году?

— Да.

Рамсли кивнул.

Правда, он был уже сильно пьян, а сообразительностью не отличался никогда. Куинн не удивился бы, узнав, что Рамсли совершенно не осведомлен о финансовом положении собственного семейства — как Катриона в делах своего отца.

Глава 7

Несколько часов спустя Куинн ждал Эзме в холле, у подножия лестницы. Ему удалось отделаться рт Рамсли и выбраться из притона, выпив всего две рюмки бренди и не потратив ни пенни.

У двери стояли Максуини и француз-камердинер, готовый помочь Куинну надеть плащ. Несмотря на очевидные удобства его положения, многое в полученном задании было неприятно Маклохлану, Например, приходилось сносить общество типов вроде Рамсли и бывать во всяких злачных заведениях. Куинн дал себе слово покончить с делом как можно скорее и обращать на Эзме как можно меньше внимания.

Он не ожидал, что его решение почти сразу же подвергнется испытанию. Подняв голову, он увидел Эзме, которая спускалась по лестнице. В низком скругленном вырезе бледно-розового шелкового платья отчетливо просматривалась ложбинка между грудями. Рукава-фонарики и длинные вечерние перчатки почти полностью закрывали руки, виднелась лишь полоска розовой кожи. Волосы, собранные в сложную прическу из кудрей и косичек, с лентой того же бледно-розового цвета, что и платье, делали ее похожей на богиню. Венеру… Нет, скорее Афину — богиню мудрости, которая явилась в Шотландию в виде смертной женщины — красивой, безмятежной, спокойной и уверенной в себе, способной решить любую задачу, человеческую или сверхчеловеческую. Ему тут же захотелось снова поцеловать ее — и не только поцеловать. Ласкать и возбуждать ее, ввести ее в мир плотских наслаждений, уложить на кровать и заниматься любовью, пока оба они не насытятся и не будут полностью удовлетворены.

— Вам не нравится мое платье, утеночек? — спросила Эзме, озабоченно сдвинув брови.

Маклохлану пришлось напомнить себе, что перед ним та самая Эзме Маккалан, которая его презирает.

— Нет, напротив… по-моему, это платье очень вам идет, — ответил он. — Оно вас… молодит.

В ее глазах полыхнуло пламя, и Куинн обрадовался. Отлично! Он должен как-то подавлять свои желания. Если для этого придется немного позлить ее, тем лучше.

— Никто и не скажет, дорогая, что вам целых двадцать семь лет. В этом платье вы выгладите на двадцать шесть и ни на день старше!

Он прекрасно помнил, что Эзме Маккалан всего двадцать два года. Неожиданно для него она не стала злиться, а тихо засмеялась. Как хорошо она смеется — как будто ручеек журчит по камушкам…

— И вы, утеночек, тоже отлично выглядите — на сорок и не старше. Вам, безусловно, пошло на пользу то, что по пути домой, вы похудели на пять стоунов!

На пять стоунов?! На семьдесят фунтов?! Неужели он был как откормленный боров!:

— Я так боялась за вас, ведь на корабле вы почти совсем ничего не ели! — ворковала Эзме, пока горничная помогала ей надеть накидку, а камердинер подавал Маклохлану плащ.