Изменить размер шрифта - +
– Как договорились, ты заходишь первым!
– Нет! – говорил я. – Первыми заходят женщины и дети, потом увечные, больные, косые, горбатые, а потом уже командир.
И мы улетели в Ленинград, оставив на земле Мурманск, аэропорт и его дохлые елки.

НЕПРОШИБАЕМОСТЬ

Непрошибаемость создается так.
Слушая, никогда не спешите с ответом, внимательно изучите лицо собеседника, начните со лба, плавно сползите на нос, потом – щеки, губы,

подбородок. Подумайте о том, как он все-таки стар, суетлив, несвеж, излишне возбужден, излишне жалок, мелок. Воон морщинка у него побежала, вот

еще одна. Ваше лицо примет выражение участия, живейшего интереса. Вот теперь самое время ему отказать.

ШИШКА

Север-лето-сопки-залив-утренняя-свежесть.
И не просто свежесть, а четыре утра, солнце светит где-то сбоку, розовые блики, вода.
К плавпирсу подползает подводная лодка – привезла комдива. Вообще-то он сегодня не ожидался, поэтому на пирсе суетится полуразбуженный дежурный

(только лег, только уснул, его тут же подняли за шиворот, поставили на ноги. испугали: крикнули в ухо: «Комдив!» – и пошел встречать

начальство).
Швартовщики с заторможенным лейтенантом: этих еле откопали, уже заводят концы, сейчас будет подаваться трап. Швартовщики – шесть человек плюс

лейтенант – с сомнением берутся за трап, за эту тяжкую железяку, и долго тужатся, кряхтят, что называется «отрывают себе попку», – трап даже от

пирса не отделяется. Никаких надежд. Только крутится на месте под надсадное кряхтенье: «Осторожно! Ноги! Ноги!»
Комдив с папкой под мышкой, стоя на верхней палубе почти прилипшей к пирсу лодки, наполняется нетерпением, распирает его, как надувную резину.

Потом с непередаваемо презрительной гримасой он тянет:
– Ну-у?!
Это его «ну» бьет дежурного по лопаткам, как плеткой: он вгоняет голову в плечи и бормочет, может, швартовщикам, может, себе:
– Давайте, давайте, ну давайте…
– Дайте мне палку! – чеканит комдив с неописуемым лицом.
Ему подают «палку» – узенький деревянный трапик без поручней, по нему прокладывают концы питания с берега. Комдив ступает на него брезгливо, но

с первым же качком, изменив лицо, осторожно, не загреметь бы, лезет, и тут… трапик неожиданно так… наклоняется… и комдив руками и чем попало…

балансирует-балансирует на самой кромке… сохраняет, можно сказать, с папкой… Те, что на пирсе, ртами-руками на цыпочках невольно повторяют за

ним каждое дурацкое движение: взмах – комдив взмахнул – еще взмах – туда-сюда, туда-сюда – тысяча легкомысленных движений тазом па жердочке…

Потом он медленно начинает валиться, и матрос-швартовщик не выдерживает, непроизвольно дергает рукой, чтоб как-то помочь, и легость (это штука

такая на веревочке, ее привязывают к швартову, потом бросают на пирс, там ловят и вытягивают швартов)…и легость – она свинцовая, в оплеточке, –

сорвавшись у него с руки, летит в зависшего над водой комдива и бьет его по макушке, по самой башке – бах!
– Ax! – ахает комдив и летит в воду.
На лету он все-таки хватается за убившую его легость и за веревку, его об пирс, как лягушку, – бямс! – еще раз – бямс!
И тут все очнулись, набежали-затоптались, «держи-тащи!» – дернули, чуть руку ему не оторвали, и вытащили на пирс.
С комдива льет ручьями: успел водичку черпануть. Ему подают фуражку: ее уже выловили. Он задумчиво ее надевает. Из-за огромной шишки фуражка

вертится на голове, как сомбреро на колу.
Быстрый переход
Мы в Instagram