Она отложила ножницы.

– Я просто хочу, чтобы все было в порядке. Мальчик… Том… – Она замолчала. Самоконтроль, помогавший ей держаться все эти дни, после того как они договорились о встрече, начал ослабевать.

Не зная, чем заняться, она обвела взглядом комнату – угловые диваны, яркие пятна абстрактных картин, приглушенные тона книжных переплетов на полках, занимавших большую часть стен. Все отполировано, пропылесосено, отовсюду стерта пыль.

Ее мысли сделали неожиданный скачок.

– Ральф говорит, у них красивый дом, очень старый, полный антиквариата. Он говорит, Пайге – это ее линия – жили там еще до революции. Должно быть хорошо жить в месте, где до тебя жили многие поколения твоей семьи.

– «До революции», – спокойно возразил Артур, – это немногим более двухсот лет назад. Мои предки жили в одном и том же городе в Германии с тысяча четыреста девяносто второго года, после изгнания из Испании.

– Ну, это уж слишком глубокая старина. Я имела в виду один из этих домов времен Конфедерации с высокими потолками и двойными лестницами.

– Конфедерация – это не твое прошлое. Будь довольна своим новым домом.

– Артур, я и довольна. Я хотела сказать… – Она прикусила губу. Они оба были взвинчены, а в таком состоянии легко наговорить лишнего. Она перевела взгляд на обеденный стол.

– Там хватит еды на двадцать человек, если тебя это беспокоит, – заверил Артур, проследив направление ее взгляда.

– Знаю, но им предстоит проехать больше сотни миль. Они, наверное, выехали рано, успеют проголодаться.

А может и нет. В конце концов, она ничего о них не знала – ни о Томе, ни о его… матери. Мысли ее приняли новое направление. «Если я смогу вынести это, значит я смогу вынести все что угодно», – подумала она и тут же приказала себе: «Думай о ленче – куриный салат, фрукты, миндальное печенье по маминому рецепту».

– По телефону с ней было приятно разговаривать, – сказала она, хотя уже раз десять рассказывала семье об этом звонке. – Я бы с удовольствием сама к ним поехала, но она ясно дала понять, что будет лучше, если они приедут к нам. Муж очень расстроен, сказала она.

– Расстроен, – фыркнул Артур. – Ральф в конце концов признался. Райс в ярости от того, что мы евреи.

– Знаю. Поэтому он и не приедет. Только она и мальчик.

Маргарет посмотрела на мужа. На его лице отразилась боль, которую он пытался скрыть. Наверное, подобную борьбу отражало и ее собственное лицо.

Услышав фамилию Райс, Холли подняла голову от кроссворда.

– И это предположительно мой брат. Твердолобый фанатик. Мой брат, – она покраснела от возмущения. – Вы можете такому поверить?

– Холли, не надо, – предостерегающе сказала Маргарет.

– Я ничего не могу с собой поделать. Мне очень жаль. Но то, что я слышала об этой группе в университете штата, настолько ужасно, что…

– Хватит, – скомандовал Артур. – Мы и так расстроены, жестоко расстраивать нас еще больше. И не говори «предположительно». Он твой брат, и мы должны принять и любить его, – голос у него сорвался.

– Хорошо, пап. Все что я хочу сказать: вся эта история – сплошное безумие. Из-за нее я чувствую себя предательницей по отношению к Питеру. Мой брат Питер, а не этот Том.

– Холли, не надо, – повторила Маргарет. Наступило молчание. Часы на камине – старинные часы с циферблатом в виде лица-луны – заворчали и начали отбивать время.