– О, – воскликнула Лаура, – случалось ли когда-либо нечто подобное?

– Да, случалось, как вы знаете, но очень редко. Удивительно, что газеты до сих пор ничего не пронюхали.

– У мистера Фордайса есть связи.

– Это хорошо. Думаю, Тому не пошло бы на пользу, если бы всю эту историю раструбили в выпусках новостей.

– Да, этого я боюсь больше всего. Том тоже очень переживает, мистер Маккензи. Но он как стеной отгородился от всяких разговоров на эту тему. Я не могу ничего обсудить с ним.

– Может, я смогу?

– Дело не только в Томе. Все гораздо сложнее, настолько сложно, что в двух словах и не объяснишь, – она замолчала.

– Может, обсудим все подробно? Я буду сегодня в городе, мог бы заглянуть к вам на часок во второй половине дня, если не возражаете.

– Нет, не стоит. Том работает с Бэдом, но иногда он возвращается домой рано и…

– Понимаю, – прервал ее Маккензи. – Это была не слишком удачная идея. Тогда может встретимся в моей штаб-квартире? Или за углом от нее в отеле «Феникс»? Мы могли бы выпить кофе и попытаться придумать какой-нибудь выход из положения.

Голос звучал рассудительно, внушал уверенность, что говоривший внимательно выслушает все, что она скажет, и не выйдет из себя. Голос успокаивал.

Итак, в четыре часа дня, одетая в бледно-зеленое льняное платье с белым бантом в волосах Лаура встретилась с Ральфом Маккензи в отеле «Феникс», испытывая незнакомое чувство приподнятости.

– Вы выглядите свежей и прохладной, – приветствовал ее Маккензи. – Как вам это удается в такую жару? Прежде всего я должен сказать вам, – продолжил он, едва они уселись за столик в кафе, – что все Кроуфильды от вас в восторге. Все, даже Холли и старики.

– Мне они тоже понравились, мистер Маккензи. Пожалуйста, передайте им.

– Зовите меня Ральф. Я обязательно передам. Они замечательные люди, Лаура, очень добрые, отзывчивые. Мне бы хотелось сделать что-то, чтобы смягчить их боль, и вашу, и Тома.

– Ах, Том. Он так во всем запутался.

– Расскажите мне о нем.

Ей было необходимо поговорить с кем-то, и все же слова давались ей с трудом. Никому на свете – ни друзьям, ни родным, даже тетушкам, будь они дома – не решилась бы она поведать о своих сомнениях. Как жена она должна была проявлять лояльность по отношению к Бэду, а материнские чувства требовали, чтобы она защищала Тома. Пройдет какое-то время, и он наверняка избавится от своих заскоков и снова станет тем мальчиком, которого она с такой заботой растила. И сейчас, говоря с этим незнакомым человеком, которого она считала честным и порядочным, она испытывала некоторую неловкость. Ведь рассказывая о предрассудках Бэда, о недостойном поведении Тома, она по сути дела поверяла ему секреты, касающиеся родных ей людей.

– Я иногда задаюсь вопросом, нет ли связи между опрятностью Тома и его политическими пристрастиями. Я имею в виду тип людей, которые во всем любят строго регламентированный порядок, как в гитлеровской молодежной организации. Мысленно постоянно возвращаюсь назад, пытаясь найти ответ на вопрос, как и почему. Полагаю, что сама я такая, какой вам меня описали, Бэд… у него, как у многих, есть свои предрассудки. А Тома я не понимаю, – закончила она.

– У руководителя фашистской молодежной организации Балдура фон Шираха мать была американкой; ее прадед участвовал в Гражданской войне, сражался на стороне северян. Балдур стал антисемитом еще в школе, прочитав книгу Генри Форда.