Вот отчего его бросили, значит. Предыдущий владелец расстрелял весь боекомплект, а потом поспешил убраться, бросив своего беспомощного механического слугу на растерзание врагу. И более за ним не вернулся. Может, удача не улыбнулась ему, противник настиг его и поквитался кровью за его неведомые грехи. А может, он попросту замерз под соседней горой, отчаянно пытаясь добраться до города без запасов провизии и теплой одежды. Или…

– Не хочется тебя подгонять, мессир, да пора бы обратно, – заметил Берхард, все это время безразлично наблюдавший за маневрами рыцаря с безопасного расстояния. – Позволь тебе напомнить, мы все еще в Альбах.

Альбы. Это слово, вобравшее в себя все ужасные вещи мира, больше не тревожило Гримберта. Даже скверная броня и нерабочее оружие казались хорошей защитой от этого слова. Сколь ни ничтожен был доспех, он мог защитить своего хозяина практически от всех опасностей, включая обжигающие гейзеры, проникающую радиацию и бездонные пропасти.

– Хотел бы я забыть об этом, Берхард…

– Патронов-то много?

– Патронов нет. Но я теперь не слепой калека, а это уже кое-что.

Берхард покачал седой головой.

– Железо – это всего лишь железо, – произнес он, поправляя аркебузу. – Я бы лучше уповал на голову. Сообразительная голова спасет там, где не спасет железо.

Гримберт насторожился.

– Чувствуешь перемену погоды?

– Нет. Сдается мне, Старик лег в спячку и едва ли выберется из нее до весны.

– Что тогда?

Берхард передернул плечами. На облаченного в рыцарский доспех Гримберта он смотрел с каким-то непонятным чувством, отдающим презрением. Как смотрел бы, должно быть, на изящную пальму, вздумавшую распустить листья в краю волчьих морозов и острых скал – предмет нездешний, чужой и нарушающий привычную ему картину мира.

– Не знаю, – неохотно сказал он. – Чутье взыграло. Давай, разгоняй эту наковальню, посмотрим, какова она на ходу.

* * *

Опасения Гримберта по поводу ходовых качеств доспеха оправдались почти сразу же. Несмотря на пристойное состояние реактора и сервоприводов трехметровый стальной великан посреди горных ущелий оказался едва ли не беспомощнее слепца.

Лишенная всяких амортизаторов кабина на ходу раскачивалась так, что уже через полчаса хода Гримберт стал малодушно помышлять об отдыхе – от тряски внутренности словно взболтались внутри. Массивные лапы с широкими ступнями должны были обеспечить приемлемое давление на грунт, но только лишь там, где он имелся, а не представлял собой смесь из кое-как прихваченного льдом каменного крошева. Вдобавок доспех страдал от неправильно спроектированной центровки, отчего его ощутимо кренило даже на незначительных спусках, а наклон свыше пятнадцати градусов уже представлял собой серьезную опасность.

Гримберт вел его настолько осторожно, насколько это возможно, выбирая самые ровные участки и не совершая рискованных маневров. Не столько оттого, что испытывал теплые чувства к своему механическому симбионту, сколько из страха перед падением. Ему не нужна была подсказка Берхарда, чтобы понять – рухни махина всеми своими двадцатью тремя тоннами в снег, трех человеческих рук не хватит, чтобы поднять ее.

Берхарду вновь приходилось останавливаться, чтоб подождать его, и если сперва он лишь хмурился, то ближе к темноте уже не скрывал раздражения.