– Полимер.

– Может, и так. Как в госпиталях для господ, где лекари ножами орудуют. Мы даже подумали, что Гримберт Туринский решил проявить благородство по отношению к своим поверженным врагам. Оказать помощь раненым, исцелить страждущих. Но… Бык может быть благородным, но только не паук.

«У меня был приказ, – подумал Гримберт. – Тайный эдикт императора. Иногда паук просто не может позволить себе быть благородным. Откажись я и, как знать, может, неделей позже рыцари из Салуццо уже осаждали бы стены Турина… Когда дело доходит до интересов его величества, порой бывает непросто определить, кто заблудший еретик, а кто добродетельный христианин…»

– Я видел, как в шатры потащили всех тех несчастных, кого захватили в бою этим днем. Но не врачевать их раны. Совсем напротив. Увечить – во искупление совершенных ими грехов. Никому не было дела, был этот грех мал или велик, лекари Паука работали без устали пять или шесть дней. Я не заглядывал внутрь, но и без того знал, что там. По крику и лязгу инструментов. И видел их несчастных пациентов, когда те, шатаясь и воя от боли, выбирались наружу. Химеры. Они сделались химерами – теми самыми, что до сих пор пугают до смерти добрых людей на улицах Бра. Сшитые друг с другом, сращенные воедино, лишившиеся многих частей или приобретшие новые, они копошились, точно насекомые, с трудом привыкая к своему новому обличью. Отныне они были сшиты друг с другом, точно страшные игрушки, связанные собственной плотью сильнее, чем самыми крепкими цепями. Люди с тремя ногами на двоих. Люди, навеки обреченные жить спина к спине. Химеры. Я до сих пор слышу их крики, мессир. А ведь прошло уже пять лет. Веришь ли, я даже забыл про свою отсеченную руку. Такое вот милосердие побежденным.

Берхард замолчал. Рассказ его явно был закончен, но он продолжал молча смотреть в небо. Так, будто перед глазами его был визор сродни рыцарскому, который транслировал сейчас в его мозг невидимую Гримберту картину.

– Допустим, паук – не самый благородный зверь, – заметил Гримберт. – Оттого его не очень любят изображать на гербах. Но, может, Гримберт из Турина не такой бездушный мучитель, как принято считать?

Взгляд у Берхарда сделался напряженным. И несмотря на то, что взгляд этот был устремлен на Гримберта сквозь несколько дюймов брони, тому все равно сделалось неуютно – как будто кресло враз отрастило еще несколько острых углов.

– Раньше я бы и сам поверил в это. Но после Железной Ярмарки… Извини, мессир, но твой мертвый сеньор, судя по всему, был бездушным ублюдком. Надо порядком постараться, чтобы тебя ненавидели не только враги, но и союзники. А Гримберта в этих краях с тех пор истово ненавидят. Ненавидят и боятся.

– Он воздал справедливость еретикам.

– Но приучил бояться себя всех, включая истовых христиан. Видно, такая уж она, сеньорская справедливость…

– Настоящие пауки обитают в Аахене, Берхард. Только ту паутину, что они ткут, не сразу и увидишь, настолько она тонка. Гримберт Туринский явился в Салуццо подавлять мятеж не по своей воле. Его принудил к этому приказ его величества.

– Император?

– Да. Он приказал разобраться с мятежниками. Настолько жестоко, насколько это представляется возможным.

– Но…

– Почему он не послал в Салуццо собственные войска? Или не отрядил верного сенешаля с его войском? Почему не вступил в переговоры с Лотаром и не вынудил его пойти на мировую, пока дело не обернулось кровью? Почему не призвал Папу сделать Святой Престол посредником и миротворцем, не допустив кровопролития?

– Почему, мессир?

– Император мудр, щедр и проницателен.