Этот четырнадцатый едва волочил ноги и, стоило ему подойти ближе, как делалось ясно отчего. Он был избит, причем безо всякой жалости, на рыхлом снегу за ним оставались бледно-алые пятна. Лицо походило на кусок свежеотбитого мяса, которое повар еще не успел отправить в печь, истекающего кровью и лимфой. Однако Гримберт узнал его задолго до того, как пленника подтащили ближе.

– Господи, Берхард, и ты тут? Какими судьбами?

* * *

Глаза Берхарда заплыли так, что едва ли способны были что-то видеть, но голос он, несомненно, узнал. Сдавленно заворчал от ярости, не замечая стекающей по бороде крови. Как бы ни горяча была эта ярость, ему хватало ее лишь для того, чтоб оставаться на ногах. Гримберт мог лишь посочувствовать ему. Воистину, бессилие – сложнейшее из испытаний.

– Неважно выглядишь.

Загонщики не теряли времени даром. Они обступили доспех сплошным кольцом, выставив вперед стволы изготовленных к бою кулеврин. До ближайшего из них было не больше десяти человеческих шагов. Разумная дистанция, механически оценил Гримберт, надеясь не шевельнуть неосторожной мыслью стволы разряженных орудий. Они успеют всадить в него тринадцать иридиевых пуль еще до того, как у него появится возможность раздавить хотя бы одного из них. Разумная дистанция – и разумные охотники.

Гримберт сделал глубокий вдох, чтобы насытить кровь кислородом. Всегда приятно иметь дело с разумными людьми. Глупость непредсказуема, а потому опасна. Ее невозможно отразить в умозрительной схеме плана, она всегда выбивает из расчетных траекторий. Настоящий враг должен быть умен.

Трицикл, утробно ворча, остановился неподалеку. Не дожидаясь остановки двигателя, загонщики начали возиться с автоклавом. Огромное стальное яйцо издавало щелчки и хлюпанье, будто там внутри варилась густая и вязкая похлебка. Но Гримберт знал, что увидит, когда створки распахнутся.

И все равно вздрогнул, когда это случилось.

Сперва ему показалось, будто автоклав и верно заполнен жижей. Только эта жижа ворочалась в своем ложе, издавая влажное бульканье и свист. В темноте металлической раковины что-то шевелилось. Что-то, отбрасывающее огромное количество смутно угадываемых угловатых теней. Что-то сладострастно сопящее. Что-то совершенно точно не являющееся живым существом, но отчаянно стремящееся выбраться наружу.

Гримберт едва подавил рвотный спазм, когда оно все-таки сделало это. Перевалилось через люк и шлепнулось в снег, издав тонкий писк боли.

Оно было огромным, раздутым и столь нелепым, что сперва вызывало недоумение – и лишь затем ужас. Оно было противоестественно, несуразно, гротескно и чудовищно. Наблюдая за тем, как оно корчится на снегу, пачкая белый покров бесцветной жижей, сочащейся из его пор, Гримберт подумал о том, что так, должно быть, выглядел бы человек, если бы Господь Бог вздумал сотворить его из груды бесконечно и хаотично делящихся стволовых клеток.

Это было бессмысленным нагромождением человеческих членов и органов, объединенным чьей-то чудовищной волей в единый организм и обтянутым розовой человеческой кожей. В глубине можно было различить три или четыре человеческих торса, соединенных друг с другом под самыми нелепыми углами, видоизмененных и чудовищно деформированных, будто сплавленных воедино. Перекрученные бедра, сросшиеся друг с другом ребра, причудливо выпирающие лопатки, объединенные грудами рыхлой соединительной ткани, натянутыми сухожилиями и атрофированными мышцами. Из всего этого выпирало бесчисленное множество конечностей, устроенных столь чудовищным и непредсказуемым образом, словно их втыкал неразумный ребенок.