Не уйти – эта мысль монотонно стучала в основание черепа с той же размеренностью, с которой доспех переставлял свои лапы. Не уйти. Можно потратить все отпущенное им время, вспоминая все известные ему молитвы. Можно клясть Господа последними словами. Можно рычать от злости или трястись от страха. В этот раз – не уйти.

Ему и прежде приходилось сталкиваться с неразрешимыми ситуациями, но всегда за многотонными валунами проблем обнаруживался спасительный хвостик ариадниной нити, ведущий к спасению. На руинах рассыпавшегося плана возводился новый, уже учитывающий недостатки предыдущего. Поражение оборачивалось блестящей победой. Случайность переплавлялась в тактический ход.

Но не сейчас. В этот раз вся хитрость маркграфа Туринского бессильна, как бессилен паук, лишенный своего яда. Остается покориться судьбе и обстоятельствам. Разве что…

– Берхард.

Тот даже не обернулся на ходу.

– Чего?

– Нагоняют?

– Пожалуй, что так. Может, до рассвета и дотянем, а там…

«Дотянем» – так он и сказал. Берхард не собирался спасаться бегством и, глядя на его узкую спину, Гримберт подумал о том, что благородство, пожалуй, само по себе еще худший яд, чем подлость.

Берхард всю свою жизнь был хищником, ловким плотоядным организмом, созданным веками эволюции чтобы избегать опасностей, выживать в самых скверных условиях. Но неуместное благородство отравило его, как вирусный штамм. Заставило заплатить жизнью за то, что не имеет никакого отношения к извечным законам существования. Было в этом нечто нелепо-восхитительное – наблюдать за тем, как ловкий и сильный хищник гибнет, покорившись нематериальному, разлагающему его изнутри яду.

– Берхард.

Перестав слышать тяжелые шаги рыцарских лап, Берхард и сам остановился.

– Ну?

Гримберт прокашлялся – долгое молчание осушило голосовые связки.

– Я весь день разглядывал карты, которые нашел в памяти доспеха. Им, должно быть, под двести лет, но, кажется, им еще можно верить. Если что-то на свете и не стареет, так это чертовы Альбы… В трех километрах отсюда я вижу тропу. Совсем небольшую, изгибающую…

Берхард кивнул.

– Коровий Язык. Хорошая тропа, старая и надежная. Но тебе она не поможет, очень уж узка. Извини, мессир.

– Я и не говорил, что она мне поможет. Но она поможет тебе.

Берхард внезапно остановился.

– Что?

– Дойдешь до своего Коровьего Языка – и убирайся восвояси. Я уведу их дальше. Спорю на все виноградники твоего несуществующего баронского дворца, они этого даже не заметят. Они ведь идут по моему следу, так? Ты для них – крошка…

Берхард нахмурился, отчего на его тяжелом, точно выточенном из серого гранита лбу, сошлись брови.

– Они тебя загонят, мессир.

Ржавая жестянка не была способна пожимать плечами – орудийные шарниры не давали бортовым орудиям достаточно амплитуды. Но Берхард должен был угадать этот жест.

– Они и так сделают это рано или поздно, так ведь? Уходи. Считай, что я расторгаю наш договор. Ты честно выполнил свою часть, но извини, похоже, что тебе суждено остаться без короны. Может, это и к лучшему. Даже не представляешь, какая паскудная жизнь у баронов. А уж при маркграфе Гунтерихе…

– Я из альмогаваров! – Берхард с силой ударил себя в грудь единственной рукой. – Мы, жиронцы, не из тех, кто задает стрекача!

– Уходи, – медленно и внушительно произнес Гримберт, заставив доспех нарастить громкость голоса до дозволенного предела. – Это мой приказ, Берхард. Приказ рыцаря. Сворачивай на этот свой Коровий Язык и двигай.