Прежде он никогда не задумывался об этом. «Прежде у меня и не было времени подумать о таких вещах, – вспомнил Гримберт, – все свободное время я отдавал тому, что получалось у меня лучше всего, – плетению бесконечной паутины».

Зато теперь его в избытке. А скоро появится и возможность воплотить все в жизнь. Если он до сих пор был жив, наперекор всем своим недругам и даже самим Альбам, то только ради этой возможности.

Она, эта возможность, уже не была бесплотной. Она существовала, она ждала его, она манила его. Она ждала его под Бледным Пальцем. Значит, Берхард считает, что обратного пути его искалеченное тело не выдержит? Плевать! Ему не потребуются силы на обратный путь.

– Пошли, – бросил он, приподнимаясь со стиснутыми в кулаки пальцами, чтоб сохранить еще на несколько секунд драгоценное тепло костра. – Чем раньше мы доберемся до Бледного Пальца, тем лучше.

Кажется, он впервые услышал в голосе Берхарда не сухую насмешку и не презрение, а искреннее изумление.

– Ты что, мессир, даже передохнуть не хочешь? Слабый же, как пугало, ветром шатает! Отдохни маленько!

– Ни к чему отдыхать. Я не хочу тратить время. Пошли. Или можешь остаться здесь, греть свою задницу, а я пойду.

– Вслепую?

– Если понадобится – вслепую. Только укажи направление.

Берхард выругался по-иберийски, неохотно притаптывая костер. Должно быть, даже ему, давнему жителю Альб, передышка казалась чересчур короткой, не способной восстановить силы.

– Надеюсь, та штука, которую ты ищешь, убьет тебя.

Гримберт с трудом улыбнулся. Тот крохотный запас тепла, что он подчерпнул от костра, уже исчез. Улетучился, оставив смерзшийся ком внутренностей, трещащие суставы и стертые до кровавого мяса ступни.

– Что, не хочешь вести меня обратно?

– Нет, – ответил Берхард, сплевывая в снег. – Просто это доставит мне удовольствие, только и всего.

* * *

Этот день казался ему длиннее, чем предыдущие семь. Часы и минуты словно слиплись в ледяной ком, мучительно медленно тая, отчего Гримберт изнывал еще больше, чем от усталости.

Бледный Палец. Он шел к нему, точно паломник к святыне, забыв про насущные потребности тела, не обращая внимания на то, что калечит его еще больше. Сейчас это не имело значения. Он сделал самую большую ставку в своей жизни и завтра узнает, сыграла ли она или судьба, усмехнувшись покрытыми сифилитическими язвами губами, небрежно сметет ее с игорного стола.

Берхард не собирался делать ему послаблений. Напротив, к тому моменту, когда он смилостивился и объявил привал, Гримберт ощущал себя так, словно опустил свои обмороженные ноги в мясорубку, которая размолола кости и плоть в одну однородную замерзшую массу.

– Господи, ну и вонь же здесь стоит… Это что, кладбище?

– Это выход сероводорода, мессир, – отозвался проводник. – И ежли тебе он кажется не таким изысканным, как запах венецианских духов, лучше бы тебе к нему привыкнуть, потому что дышать нам им еще долго.

Гримберт не собирался пререкаться. Даже если проклятые горы пахнут как дохлая кошка, пролежавшая неделю на солнцепеке, это не самое худшее их свойство. Уж точно не самое смертоносное.

– Мне не в тягость, – усмехнулся он. – Мне приходилось бывать на балах, гости которых выливали на себя столько духов, эмульсий и афродизиаков, что немудрено было опорожнить желудок еще до того, как герольд назовет твое имя. Черт, одной только амбры было столько, что хватило бы на пяток дохлых китов…

– Значит, ты почувствуешь себя здесь как дома.