– Сейчас бы кролика… – пробормотал проводник, громко прихлебывая крутой кипяток. – Только в этой части Альб им взяться неоткуда, чай, не в долине.

– Кролика… – пробормотал Гримберт невольно, пытаясь глотать горячую воду так, чтоб не терять драгоценного тепла, но при этом не обжигать язык. – Черт побери, я бы выложил за тощего кролика пятьдесят денье и еще считал бы, что заключил недурную сделку.

– Пятьдесят монет? – Берхард презрительно цыкнул зубом. – Не такое уж это и мотовство. Можешь мне поверить, я видел людей, которые платили больше. Гораздо больше.

– Это сколько?

– Три флорина.

Гримберт едва не поперхнулся. Пей он суп или похлебку, немудрено было и закашляться, но чистая вода имела в этом отношении некоторое преимущество.

– Три флорина! Черт возьми, за три флорина можно купить кусок земли возле леса в пару квадратных арпан и стрелять там кроликов до звона в ушах! Какой идиот мог заплатить три золотых за жалкого кролика?

– Это был я, – спокойно обронил Берхард. – И поверь, я бы заплатил много больше, даже если бы от кролика были одни уши да хвост.

Некоторое время Гримберт осторожно прихлебывал воду. На шутку это не походило, да и не в характере Берхарда было шутить. Остроты, которые он изредка отпускал, обычно были по-иберийски грубоваты и точно не могли претендовать на остроумие.

– Не могу представить, чтоб ты спустил такой капитал на жалкого кролика, – наконец произнес он. – Это по меньшей мере безрассудно.

– На три флорина в Бра можно купить небольшой трактирчик, – пробормотал Берхард. – Может, не самый изысканный, но… Кстати, забыл сказать, к этому зайцу я заказал вина на пять дукатонов. Эту монету чеканят в Льеже, в переводе на наши это будет… Скажем, еще пять флоринов с четвертью.

– Господь всемогущий! Неудивительно, что к старости ты не скопил состояния, Берхард. Редкий герцог обедает за такие деньги! Хотел бы я знать, что это за вино? Может, драгоценное «Баролло»?

– Нет, какая-то прокисшая дрянь, больше похожая на уксус. Но цена на тот момент была справедлива.

– Не знаю, где ты привык обедать, – пробормотал Гримберт, – но только тех семидесяти денье, что тебе причитается, там хватит разве что на понюхать разок воздух с кухни.

– Обедать я привык в Альбах, мессир. Альбы – умелый повар. Обычный сухарь здесь иногда слаще марципана. Вот только и счет здесь иной… Это было в ту пору, когда мы с ребятами искали золото в Северных Альбах. Старая история, но иногда вспоминаю. Вот как сейчас, с кроликом… Было нас восемь человек, я и еще семеро. Кто из «альбийских гончих», кто контрабандист, кто случайно приткнулся, короче, как оно обычно и бывает. Но новичков не было, все знали горы на вкус.

– Ты был золотоискателем?

Берхард сплюнул с таким остервенением, словно его заподозрили в арианской ереси.

– Бывало и такое, мессир. Я тогда моложе был, все думал, значит, что этим ремеслом можно себе безбедную старость купить. Оно, вправду, поначалу так и кажется. Вместо того чтобы шляться через горы, как чертов мул, позвонки стирая, куда проще глазами кругом пошарить. Вдруг где выход золотой жилы обнаружится или там еще полезность какая. Один мой приятель как-то случайно в ста лигах отсюдова черный опал нашел. Небольшой такой, как кусок кизяка, а получил за него столько, что хватило на домик в Римини и полдюжины коров…

Гримберт едва не хмыкнул. Представить прожженного жизнью Берхарда легкомысленным золотоискателем было непросто, с другой стороны, едва ли кто-то мог представить блистательного маркграфа Туринского беспомощным нищим калекой.