Гримберт не собирался игнорировать этот совет. Семь дней в обществе Альб убедили его в том, что всякое слово, брошенное Берхардом, лучше воспринимать предельно серьезно.

– Почему мы остановились именно тут? – поинтересовался он, отрывая от своих лохмотьев лоскуты. – Неужели в округе нет мест с более… приятным ароматом?

– Почему же… Есть. Но мне кажется, мессир, ты будешь малость огорчен, если проснувшись, обнаружишь, что в придачу к глазам лишился и ушей. Мало того, кто-то торопливо огладывает твой нос.

Берхард произнес это невыразительно, его голос был беден на интонации, но Гримберт ощутил неприятную щекотку в отмороженных пальцах. Это не походило на грубоватые шуточки, принятые среди здешних горцев, скорее на зловещее предупреждение, к которому стоило отнестись всерьез.

– Кто, черт возьми? Волки?

– Мы стоим в пяти лигах к югу от Сан-Верана. Это название тебе ничего не говорит, слепой мессир?

– Не больше, чем лошадиный пердеж, – огрызнулся Гримберт – Кто из нас двоих мнит себя большим знатоком по части Альб?

Берхард не ругнулся в ответ. Хотя, судя по тяжелому дыханию, на благожелательный лад настроен не был. Кажется, долгий день порядком вымотал и его.

– Сан-Веран – вотчина баронов Массерия и Беличи. Может, у вас в Турине про них и не слыхали, а в Салуццо это почтенный баронский род, и весьма обильный. Душ тридцать их в Сан-Веране обитало всякого возрасту и полу. А уж если считать со слугами, с домашней прислугой, с егерями и крестьянами… Целый городишко, считай.

– Ну и что с ними сталось? – спросил Гримберт с нехорошим чувством.

Догадался и сам, но в его положении не стоило изображать всезнающего, совсем напротив. Лучше пусть Берхард продолжает считать его небогатым рыцарем из графского рода, а не всесильным маркграфом Гримбертом-Пауком, одно имя которого держало в страхе больше людей, чем все оползни и лавины Альб.

Судя по тонкому треску, Берхард уже принялся заготавливать топливо для костра. В этой части гор деревьев не было, да и не могли бы, наверно, деревья расти в этой зловонной, пропитанной сероводородом атмосфере, зато был какой-то мелкий колючий кустарник. Топливо не топливо, а на маленький костерок хватит – и за то спасибо Господу…

– С ними сталась Железная Ярмарка, – проворчал он. – Вот что с ними сталось. Когда Лотар из Салуццо учинил мятеж, бароны Массерия и Беличи не придумали ничего лучше, чем примкнуть к нему. Известно, чем это для них закончилось. Кому повезло больше, тем Паук присудил плаху. Вот уж точно счастливая участь. Всех прочих…

Гримберт на всякий случай пригнул голову, делая вид, что нащупывает кустарник. Бог знает, что проводник может прочесть по его лицу. Даже незрячее, грязное, окутанное тряпьем и покрытое паршой, оно все еще оставалось способным выражать эмоции. Притом что некоторые из них для его проводника не предназначались.

– Я понял.

– Всех прочих он превратил в химер. Приказал своим коновалам разрезать их на части, а после сшить воедино, да так, чтоб они своим обликом напоминали всем живым о страшной участи всяких мятежников против престола.

– Я знаю, что такое химеры. Видел в Бра.

Видел. Забывшись, он опять произнес слово, на которое более не имел права, как жалкий крестьянин не имеет права на герцогскую корону. Судя по гортанному смешку Берхарда, от его внимания тоже не укрылась эта оговорка.

– То, что ты видел в Бра, это не химеры, мессир. Это так, в сущности, ерунда. В городах остаются те, кто может жить подаянием. Иные в память о прежних временах им меди и отсыпают.