Не в ту дырку ненароком сунешь…

«Можно подумать, я собираюсь в бордель», – подумал Гримберт с мысленным смешком.

Рыцарский доспех – это не нагруженная броней повозка, это сложнейший механизм, над которым колдуют десятки и сотни специалистов, от кузнецов и бронников до гидравликов, радистов и многочисленных ремесленников электрического дела. И лишь только они все закончат, за дело берутся настоящие мудрецы, настраивающие тонкую внутреннюю начинку механического мозга, калибрующие его органы чувств и шлифующие скорость реакции приводов. Оттого даже самый простой доспех иннбургских мастеров, чья работа, по мнению знатоков, не идет ни в какое сравнение с венецианскими или льежскими, обойдется владельцу самое малое в две тысячи флоринов. Может, таких денег не хватит на двести лет безудержного веселья и мотовства, но на полста хватит точно. Чертовски немалый куш.

Неудивительно, что многие рыцари предусмотрительно настраивали свой доспех на распознавание уникального нейроузора владельца – идеальный по своему устройству замок, который не подчинится ни отмычке в ловких пальцах, ни молоту с зубилом. Рыцарский доспех, может, и был механической марионеткой без воли рыцаря, но по крайней мере постоять за себя мог.

За полгода до Похлебки по-Арборийски один из туринских рыцарей, мессир Гунцо из Алеманнских земель, имел неосторожность напиться мертвецки пьяным на каком-то приеме, после чего, не доверяя более собственным ногам, забрался в доспех. Беда лишь в том, что он спутал свой «Закаленный Гнев» со стоящим поодаль «Ультором» мессира Медарда Медноусого. Неудивительно, оба вышли из одной базельской кузни и выглядели единоутробными братьями, если не считать различий в вооружении и гербов.

Про мессира Гунцо при дворе частенько острили, будто он достаточно близорук, чтоб спутать собственную супругу со служанкой в трактире, но в этот раз в его глазах и верно стояла непроглядная ночь. Неудивительно, что все гербы были для него на одно лицо, как лягушки на болоте.

Тщетно верный оруженосец просил его одуматься – мессир Гунцо проворно забрался в бронекапсулу чужого доспеха и, прежде чем кто-то успел ему помешать, привычно воткнул себе в затылок нейроштифты. Все остальное произошло в считаные миллисекунды, которых, скорее всего, мозгу мессира Гунцо даже не хватило, чтоб осознать свою ошибку. А еще секундой спустя уже отсутствовала и та структура, которая могла что-либо осознавать.

Оруженосец потом утверждал, будто видел, как в выпученных глазах его господина мелькнул свет – «будто отсвет Вифлеемской звезды», – прежде чем череп рыцаря разлетелся подобно гранате, испачкав внутренности бронекапсулы тлеющей серой мякотью, которая еще недавно воображала себя мессиром Гунцо и провозглашала за столом остроумные тосты.

«Может, подобное ждет и меня, – подумал Гримберт, тщетно пытаясь найти такое положение тела, при котором холод не обжигал по крайней мере самые чувствительные участки тела. – Может, моя голова превратится в выжженный курящийся дымом сосуд, а я сам не успею даже ощутить боли. Едва ли Берхард станет утруждать себя выкапыванием могил, в Альбах похороны – слишком роскошный ритуал. Скорее всего, несостоявшийся барон досадливо сплюнет, развернется и медленно пойдет прочь».

Ни один доспех не позволит самозванцу управлять собой, как верный боевой конь не позволит взгромоздиться в седло незнакомцу. Однако… Это «однако» было соблазнительным, как все смертные грехи мира, смешанные в одном бокале – с несколькими сладкими каплями концентрированного морфина.

* * *

«Воровской Эдикт». Вот та отмычка, которая может помочь ему завладеть доспехом, если, конечно, тот еще не превратился в изъеденную радиацией ржавую рухлядь. «Воровской Эдикт» был принят Хлотарем Восемнадцатым, предыдущим императором, триста лет назад, по результатам Сто Двадцать Шестого Крестового Похода, получившего среди современников малопочтенное прозвище «Безумный Анабазис».