С которой Гримберт привык считаться за несколько лет.

На которую он всегда мог положиться.

— Расчет — это инструмент торгаша, а не рыцаря, — негромко произнес он, — Ты так этого и не понял, Вальдо. Рыцарь бьется не из расчета, не потому, что его вычислители определили выигрышную комбинацию и правильный вектор атаки, который дарует ему девяностопроцентную вероятность победы. Он бьется потому, что так велит ему его внутренних дух. Его рыцарская честь. А честь невозможно обсчитать со всех сторон, как отрез шелка для выкройки, чтобы пошить себе штаны. Ее нельзя обернуть в формулы, потому что тогда она потеряет свой смысл.

— Разум дан нам для того, чтобы им пользоваться, — уверенно возразил Аривальд, — Везде, где мы можем найти ему применение. Если рыцарь не будет использовать разум на поле боя, он… Да это же нелепо, наконец! Это будет какое-то сущее лесное животное, которое сражается без всякого смысла и расчета…

Гримберт не дал ему закончить. Может, Аривальд и мнил себя большим умником, но очень уж часто в последнее время зарывался.

— По велению своей благородной звериной природы. Как сражаются львы и тигры.

Аривальд фыркнул.

— Ах, львы…

Это обозлило Гримберта еще больше, чем самое едкое замечание.

— Да, львы! А знаешь, на кого похож рыцарь, который превыше отваги и чести ставит расчет? Который вместо того, чтоб ринуться в бой, прежде проводит расчет, точно старый ростовщик? Который возится с драгоценными цифрами, точно с сокровищами?

— На кого?

— На паука, — выдохнул Гримберт ему в лицо, — На слизкого хищного ядовитого паука с холодной кровью. И ты сам сделаешься таким пауком, если не сможешь воспитать в себе рыцарскую честь!

На миг он будто воочию увидел этого хищника. Сидящего в вечной темноте властителя чужих судеб, тянущего хитиновыми лапками за липкие паутинки, стекающиеся к нему отовсюду, высасывающий жизнь из сморщенных тел…

— Паук, значит? — Аривальд кисло улыбнулся, — Ну и ну…

— Да, паук! Паук!

Опять их извечный спор. Это было даже не сражение, обреченное рано или поздно обрести свое имя и быть вписанным в летописи терпеливыми монахами, чтобы занять ячейку информатория. Это была многолетняя война, которую обе стороны вели на истощение, почти не сдвигая линии фронта — вроде тех войн, что алели незаживающими рубцами на шкуре империи со всех сторон.

Кажется, сам Аривальд был раздражен не меньше. Едва не сплюнул в снег, но сдержался.

— Я и забыл, до чего ты боишься цифр, Грим. Знаешь, они не очень внушительны, эти цифры, уж точно не такие внушительные, как доспех сверхтяжелого класса, прогрызающий вражескую оборону. Но цифры — это то, что выигрывает бой, нравится тебе это или нет.

Никчемный выпад. И уже не единожды отраженный.

Гримберт желчно усмехнулся.

— Разве это цифры вскрывают вражеские доспехи, поражают корректировщиков и сметают обслугу орудий? Это цифры громят огневым валом резервы и вскрывают очаги обороны? Ну же! Ответь! Цифры, да?

Аривальд лишь покачал головой.

— Как все «вильдграфы», ты горяч, точно кумулятивная струя. Неудивительно, что тебе чертовски не везет в шахматах.

Шахматы!.. Гримберт скривился. А вот это был подлый удар, нацеленный в болевую точку.

Когда-то, только узнав, что эта игра пользуется популярностью в Аахене, в нее даже играет сам папский камерарий, он упросил дядюшку Алафрида обучить его правилам, а после и сам научил Аривальда.