|
Поначалу игра его даже захватила. Поле боя, состоящее из клеток, выглядело примитивным, совсем не похожим на тактические карты, но в фигурах легко угадывались обозначения привычных ему боевых единиц, пусть и со странными силуэтами. Неуклюжие ладьи — явственное воплощение тяжелых осадных доспехов, неспешно ползущих по рытвинам и воронкам, чтобы обрушить на противника град фугасных снарядов из своих мортир. Слоны, неудачно прозванные священниками, это, конечно, легкие артиллерийские машины поддержки. Не способные впечатлить броней, они разят врага на огромном расстоянии, сметая все, что оказалось на линии их огня. Пешки — крохотные, мельтешащие под ногами у прочих, пехотинцы. Почти беспомощные сами по себе, они заставляют считаться с собой, прикрывая со всех сторон союзные фигуры и разя вражеские разнонаправленным огнем.
Возможно, практикуясь с деревянными фигурами, в самом деле можно развить в себе искусство полководца? Увы, шахматы быстро его разочаровали. Он пытался бросать деревянных истуканов в бой, точно настоящее воинство, так, как испокон веков делали это славные туринские рыцари, защищая своего императора и веру. Компоновать из них ударные отряды и проламывать ими вражескую оборону. Группировать в плотную формацию, чтоб устоять под вражеским натиском. Бить навстречу наступающим вражеским порядкам решительной контратакой. Однако всякий раз, садясь играть против собственного старшего пажа, он терпел неудачу. На деревянном поле боя исход битвы решала не доблесть, а какая-то другая стихия, стихия, в которой его визави почему-то разбирался несопоставимо лучше него. Сколько бы раз они ни садились за доску, его решительные удары на всех флангах оборачивались провалом. Пешки буксовали, едва лишь соприкоснувшись со вражескими порядками, точно рыцарское знамя, которое заманили в зыбучую топь. Кони беспорядочно скакали по доске, не в силах ни нанести удара, ни укрыться от него, словно обезумевшие доспехи с выгоревшей аппаратурой корректировки. Напрасно изнывали от собственного бессилия грозные ладьи на флангах, похожие на тяжелые осадные доспехи, напрасно метались по полю изящные слоны, точно перепуганные епископы в туго затянутых сутанах, увидевшие наступление языческого воинства… Разгром был неминуем и предопределен. Иногда Аривальд давал ему возможность сопротивляться подольше, но это неумелое милосердие обычно не утешало его гордости, напротив, лишь приводило к дополнительным мукам. Шахматы пришлось бросить. Они не были подобием войны в миниатюре, как казалось Гримберту, лишь глупой игрой, полной условностей и лишь сбивающей с толку. Гримберт был уверен, когда придет время и он поведет в бой туринскую рать — прямо на громыхающие шеренги лангобардских рыцарей! на распахнутые зевы их орудий! — законы клетчатых полей не будут иметь над ним никакой силы. Алафрид, узнав о том, что Гримберт бросил шахматную науку, заворчал было, однако отец не стал его корить, напротив, удовлетворенно кивнул. Пусть шахматы и входили в список семи рыцарских добродетелей, которыми должен овладеть всякий достойный для посвящения в титул, сам он, рыцарь Бог весть в каком колене, пиетета к ним не испытывал. От Магнебода, которого он назначил наставником сыну, требовалось обучить его сына главному. Уметь держаться в доспехе сутками напролет, владеть искусством меткого огня и маневра, знать основные построения и методы атаки. Умение двигать по доске деревянные фигуры маркграф Туринский к первоочередным рыцарским навыкам не относил. «Когда я громил лангобардов под Монтой, земля под нами горела, — однажды сказал он в ответ на упрек Алафрида, — А что не горело, то было перекопано артогнем так, словно все ангельское воинство вознамерилось распахать мир Господен под картошку. Я потерял половину своих рыцарей, был дважды контужен, но чтоб меня черти сожрали живьем, если на этом поле боя я видел хоть одну клетку!..» — Забудь про шахматы, Вальдо. |
