Но страшнее всего были собаки – огромные коричнево-черные звери, ростом чуть ли не в половину лошади, с мощными челюстями и длинными желтыми клыками.

Пехотинцы стояли возле пушек, установленных на маленьких тележках, в которые были впряжены сильные лошади, другие солдаты на крепких цепях держали своры лающих, брызжущих слюной собак, а остальные несли арбалеты с короткими, разящими насмерть стрелами, которые могли улетать на семьдесят ярдов, ножи, а также ужасно неточные мушкеты: шум от стрельбы из них был более пенным свойством, отпугивающим индейцев, чем возможность убивать из них. Нескольких мальчишек-барабанщиков поставили вперед, и вот им подали знак трогаться.

Губернатор и его помощник сели на своих лошадей, и все пришло в движение: лошади понеслись, люди начали ругаться, а собаки сильнее лаять.

Магдалена пыталась привлечь внимание Аарона, но он был занят тем, что отдавал приказы непокорным молодым аристократам и угрюмым пехотинцам, чтобы они построились. Державший собак человек размахнулся обутой в башмак ногой, сильно ударил по стремени и взялся за рукоятку, чтобы потуже натянуть цепь своры.

Магдалена подумала, что они попрощались вчера ночью, когда долго и ненасытно занимались любовью.

– Это единственное, что мы можем делать, чтобы общаться друг с другим, – прошептала она, чувствуя себя брошенной.

Аарон не потревожил ее сон, а сам встал в темноте, надел на себя доспехи и ушел. Она почувствовала, как тепло его тела сразу же исчезло, и лежала, проснувшись и не зная, что ему сказать. Она не хотела признаваться в любви к нему и понять. Что отвергнута, и в то же время боялась, что он может быть ранен или убит в бою, а они так и не помирились.

Поэтому, как только он ушел, она оделась неловкими нервными пальцами и бросилась на улицу в смутные предрассветные сумерки. Дождь наконец кончился, а золотое солнце отбрасывало мягкие тени на узкие суматошные улицы. Она пробивалась через грязь и мусор к площади. Но сейчас Аарон был в центре толчеи грубых солдат, ощетинившихся своими доспехами, кнутами для рабов, злобными собаками. Она пришла слишком поздно. «Пожалуйста, Господи, Пресвятая Богородица и все святые, пусть он вернется ко мне невредимым!»

Губернатор подал знак, взмахнув рукой, и кавалькада пришла в движение, направившись в глубь острова, чтобы встретиться с Гуаканагари и его воинами. Наблюдая, как они уезжают, Магдалена не заметила холодных серых глаз Лоренцо Гусмана, оценивающе рассматривающего ее. Потом, почувствовав, как у нее волосы на затылке зашевелились, она обернулась и встретила его взгляд. Он был одет в нелепый придворный костюм, примерно такой же, в каком дрался вчера Хойеда. В ужасающей жаре джунглей он казался потным, расслабленным и вовсе не удалым придворным. Она бы могла посмеяться над его смехотворной внешностью, но что-то в этом человеке всегда сбивало ее с толку, с самого первого раза, когда она танцевала с ним при дворе в Валладолиде. Из-за этого мерзкого развратника у нее по коже бегали мурашки.

И все же там было нечто большее в этом напыщенном франте, который придирался к ней, как только они впервые встретились в Изабелле. Его соболезнования по поводу кончины ее отца звучали фальшью, но ведь все политики неискренни и лицемерны. Он плотоядно пожирал ее глазами, но к этому она тоже уже привыкла. Лоренцо Гусман был опасен. Она знала это, но не знала, почему именно. Вздрогнув, она повернулась к Аналу, своему верному спутнику, и направилась в госпиталь доктора Чайки. Пока их нет – ни Аарона, ни Колона, – никто не сможет помешать ей поступать так, как подсказывает совесть. Она шла и думала о том, почему враждуют Аарон и Лоренцо. Они были зятем и шурином, но всегда недолюбливали друг друга. Аарон не одобрял брак между своей нежной сестренкой и этим болтливым племянником герцога. А когда Лоренцо стал изменять Анне, пренебрегать ею, Аарон поклялся наказать его.