После смерти Монашки, которую я стал считать, как неизбежную, множество оболваненных женщин придут в норму. Пусть не сразу. И с Каменюкой вполне можно будет общаться и выстраивать диалог. Чем черт не шутит, даже в команду взять. Нам бы, конечно, не помешали мастера спорта по стрельбе или кадровые военные, но дареной валькирии в зубы не смотрят.

Я вышел в коридор, добравшись до начала подвала и остановился возле двери с цифрой один. Нянька, а как мы выяснили, именно так ее теперь следовало называть, притихла. Словно почувствовала что-то.

А я стоял, тяжело дыша и скрипя зубами. В одной руке будто по волшебству появился нож, в другой пистолет. Все мое естество сейчас хотело выбит-ь дверь, войти туда и сделать нечто гнусное. То, о чем я потом пожалею. То, после чего не смогу называть себя человеком. И бог, если он вообще существовал в этом проклятом Городе, уберег. Потому что рядом раздался голос пацана.

– Шип, там лекарь от Молчунов пришел.

– Спасибо, Крыл, – ответил я, убрав нож и пистолет на место, и вышел наружу.

Глава 21

Лекарь Молчунов оказался самым колоритным персонажем, которого мне приходилось видеть в Городе. Невысокого роста, невероятно крепко сбитый, с проплешиной от лба до затылка, он чуть сутулился, будто нарочно подаваясь вперед. Вместе с этим последователь Авиценны имел самое добродушное лицо, какое только можно было представить. Мясистый вздернутый кверху нос, пухлые губы, густые кустистые брови и лучистые глаза, в которых читался искренний восторг. Такой бывает лишь у детей.

– Добрый день, – чуть склонился он, преодолев забор и оправив кургузый пиджак. После чего тут же поднял кряжистую правую руку, обходя нас всех. – Миша, Миша, очень приятно, Миша.

Голос его был такой же сочный, как он сам. Немного низкий, густой, казалось, он растекался вокруг.

– Шипастый, – я был совершенно обескуражен его харизмой. Даже не сразу задал самый главный вопрос. – Вы знаете свое имя, Миша?

– Вопрос философический. Что есть имя? Воля, которую родители нам навязывают? Вдруг я не хочу быть Олегом или, прости Господи, Порфирием. Разве я не прав?

Он окинул нас взглядом и, дождавшись одобрения, продолжил.

– Я вот в одно утро проснулся здесь, не помня ничего. Поглядел в зеркало и сказал: «Ну и морда у тебя, Миша». Так Мишей и стал.

– Миша, ты один? – спросила Гром-баба с присущей ей крестьянской тактичностью.

– Нет, со мной группа сопровождения. Сами понимаете, в Городе лучше в одиночку не шастать. Но они с той стороны вашей стены. Ребята неплохие, но руки у них растут явно не из того места, откуда должны. Еще не ровен час чего-нибудь заденут, сломают. Пусть там будут, так мне спокойнее. Итак, где у нас больной?

К своему стыду, я только теперь вспомнил про Психа. Тот, кстати, почти не шевелился и не издавал никаких звуков, явно приготовившись пообщаться с создателем этого Города и всего сущего.

– Мда, – протянул Миша, бережно снимая свой тесный пиджак и закатывая рукава.

Псих лежал раздетый по пояс, чтобы Алисе было удобнее работать с ним. К слову, она и сейчас держала его двумя руками, продолжая контролировать кровоток.

Миша пригладил остатки волос по бокам, после чего приблизился к Психу и пробежал короткими толстыми пальцами по его туловищу, словно музыкант по клавишам рояля.

– Селезенка, – сходу определил он. – Весьма в плачевном состоянии. Ну это ничего. Коллега, – обратился он теперь к Алисе, – позволите? Господа, придержите, пожалуйста, больного. Будет неприятно.

Кровавая ведьма с облегчением отстранилась, тут же выпав из боевой трансформации.