— Сделка? — прорычал он, приходя в ужас от того, как она сумела смять его мужскую решимость, и заставляя себя не смотреть в ее пораженное лицо.

Она настоящая лгунья и подлая лицемерка. Только его тайный порок, это свойственное ему возмутительное вожделение… Да, вожделение, именно так, заставляло его предполагать такую абсурдную мысль, что ее можно обидеть, оскорбить, ранить… Она просто бездушное существо, чье единственное предназначение состоит в искушении, и больше ничего.

— Снова ваша вечная мена и торговля. Ваши прелести в обмен на уход отряда военных из долины, вы этого надеетесь достичь своей сделкой? Вы действительно думаете, что сможете ускользнуть и скрыть то, чем занимаетесь здесь вы и ваши земляки? Вы, предательски изворотливая Иезавель!

И он с содроганием отпрянул от нее.

— Имейте в виду, вы ничего не добьетесь своей излюбленной наглой торговлей, кроме тревог. С другой стороны, теперь я точно знаю, за кем следует следить. И я вас поймаю на месте преступления, барышня… вас и всю вашу банду преступников!

Пораженная ужасом Уитни без слов смотрела, как он пронзил ее презрительным взглядом, поднял свою треуголку и взлетел на лошадь. Через мгновение ее обдало вихрем пыли, она задохнулась, но была не в силах сдвинуться с места, испытывая невыносимую боль в сердце.

Он подумал, что она предлагает ему свое тело в обмен на то, чтобы он увел свой отряд и прекратил поиски винокурен? Она с потрясением осознала все последствия его предположения. Как она могла так глупо себя вести?! Он был заклятым врагом ее отца и односельчан, а она думала заключить с ним сделку, намереваясь отдаться ему по любви. Ее женское желание близости с ним возобладало над ее долгом и ответственностью — над всем, что для нее важно и дорого. Стоило ему поцеловать ее, как она забыла обо всем, кроме наслаждения от его поцелуев и ласк. Куда девался ее инстинкт торговца? И куда девалась ее гордость?

Она закрыла глаза, и в голове у нее снова раздались его последние жестокие слова. Теперь он знает, за кем следить… кого ловить. Он получил то, ради чего приехал сегодня — нужные ему сведения. И под его умелыми поцелуями… Боже! Он не постеснялся пустить в ход свои напористые ласки. Да, он заставил поработать на себя ее страсть. Она испытывала невыносимую боль, вспоминая о том, как позволяла ему бесстыдно касаться себя. Горячий стыд жег ей сердце, изгоняя из него зарождающуюся женственность чувств.

Она выдала ему своего отца. Он назвал ее предательницей, Иезавелью. Что ж, он прав. Она пренебрегла годами любви и преданности ради нескольких моментов наслаждения…

Сжимая свои плечи обеими руками, она добрела до скамьи у дома и без сил опустилась на нее. Сердце ее, казалось, замерло в болевом спазме. Иезавель!

И вдруг у нее промелькнула одна мысль. С минуту она сидела, разрываемая между невыносимым бременем стыда и возрождающейся гордостью Дэниелсов. Затем медленно выпрямилась, оживая, боль в сердце уступила место вызову разума.

— Нет, не Иезавель, — пробормотала она, чувствуя, как все представляется ей в новом свете. С присущей Дэниелсам сообразительностью она разгадала эту головоломку. Она была не Иезавелью, а Далилой!

Тетушка Кейт всегда говорила, что в мире существует два типа женщин: приличные женщины и Далилы. Этот вывод всегда страшил Уитни, она боялась, что когда-нибудь этот роковой приговор произнесут над ней самой. Не признаваясь самой себе, она опасалась, что ее неприязнь к женскому платью и стремление избегать всего, что свойственно женщинам, делают ее первой кандидаткой на тип женщин, которых тетя Кейт так презирала: на Далилу.