— Это не мой мужчина, а мой отец, — тихо пробормотала она.

— Ах ваш отец! — повторил он, испытывая невероятное облегчение. — И только?

Странная судорога стиснула ей горло, и она только кивнула в ответ. Стальной блеск его глаз сменился чувственным, и, слегка ослабив упертые в стену руки, он наклонился к ней, оказавшись мучительно близко.

— Вы хотите сказать, что в долине только одна винокурня? — Он оторвал взгляд от ее полуоткрытых губ и почувствовал, что снова утопает в глубине ее влажных, блестящих глаз.

— Только одна.

— Вы же знаете, что рано или поздно я отыщу ее… и его тоже. — Его тело выжидательно застыло, восставая против доводов разума и против диктата долга и амбиций. — Для него же будет легче, если вы поможете… скажете, где он находится.

— Он в Питсбурге, об этом вы уже знаете. — У Уитни закружилась голова, мысли смешались. Она уже не соображала, где нужно остановиться, не сознавала, не слишком ли много ему сказала.

— Он действительно в Питсбурге? — Она кивнула, и почему-то он сразу ей поверил. — Но если сам он находится в Питсбурге, следовательно, на винокурне работает кто-то другой.

Уитни затаила дыхание, видя, как он размышляет и… делает единственно возможной вывод.

Она! Он с трудом усваивал эту истину. Господи, ну конечно, она… Она носит мужскую одежду, пьет виски, проводит вне дома целую ночь, а ее отец — основной производитель виски в долине. Почему же он так удивился, выяснив, что она тоже занимается этим делом? Он понял, что меньше всего он хотел бы об этом узнать. В нем произошла стремительная схватка противоречивых чувств… и Гарнер одолел Таунсенда.

— Я не хочу причинять вам неприятности, барышня.

Он жадным взглядом впитывал молочно светлеющую в полумраке кожу, женственную линию ее плеч, изящные черты юного лица. И желание, которое он все время подавлял в себе, охватило его с силой шторма. Он прижался к ней трепещущим от страсти телом, нагнул голову и оторвал руки от стены, готовый обнять ее и приникнуть к ее манящим губам в упоительном поцелуе… Но тут же снова вцепился в грубо отесанные бревна, напомнив себе с яростным шипением: «Никаких рук!»

Пока он медлил, не решаясь поцеловать ее, она машинально облизнула пересохшие губы кончиком языка, и против этого искушения он не смог устоять. Он буквально ринулся на ее рот и накрыл своим, властно, как будто это было его прирожденным правом, требуя ее ответа. И Уитни доверчиво открылась ему навстречу.

Она обняла его спину, чувствуя под своими ладонями напряженные в объятии мышцы, и, отвечая на его неистовый поцелуй, привстала на цыпочки и прильнула к нему всем телом. Непривычно тесное платье сдавливало ей ребра, словно подражая его крепким объятиям.

Упоенный и успокоенный ее ответным поцелуем, он стал целовать ее виски, линию подбородка, ямку у горла, потом приник губами к шелковистым холмикам ее грудей, и по ее телу будто пробежала молния, коснувшись самых чувствительных мест — нежных сосков и самого низа живота. Она провела ладонями по его лицу, потом по широким сильным плечам. Коснувшись холодных на ощупь золотых эполет, она открыла глаза и уставилась на них, словно видела впервые. Они были холодными и безответными, совершенно не похожими на живое тепло его сильной шеи.

И все же они были частью Гарнера Таунсенда, на мгновение эта мысль отрезвила ее, но она беспечно от нее отмахнулась, испытывая к нему желание, какое может испытывать женщина к пробудившему ее чувственность мужчине. Искушаемая воспоминанием о том, как он ритмично и напористо прижимался к ней своим телом в лесу, она вся трепетала в ожидании повторения пережитого опыта и того, что за этим должно последовать, насколько она себе представляла.