Василий вздохнул. Пить больше не хотелось.

– Такие вот дела… – безрадостно молвил он. – Значит, придется одному… А жалко… На пару бы оно веселее было, как считаешь?

Последние два слова прозвучали просительно, с надеждой.

– Вась, – ласково отвечал проницательный Пузырек. – Если ты еще и меня решил агитировать – брось, Вася… Мне и здесь хорошо. Живу – не скучаю. А заскучаю – надзорки развеселят…

Василий смутился.

– Да не агитирую я… Просто подумал: ну не может же быть, чтобы у вас тут никто домой не хотел…

Пузырек с сочувствием глянул на него искоса, потом поскреб за ухом и возвел глаза к мерцающей паутине, в которой терялись устремленные ввысь наполненные светом трубы. Озадачился. Огорчать Василия ему не хотелось, а порадовать, судя по всему, было нечем.

Впрочем, разговор все равно пришлось прервать, поскольку в неспешно перекатывающихся волнах приглушенного света бесшумно возник хмурый сосредоточенный Крест. Плетеные на манер корзины штаны были приведены в порядок, проводки нигде не торчали. В упор не видя Василия, он подошел к обложенному недавно матом хозяину опоры и начал, как ни странно, с извинений.

– Слышь, Пузырек, бля-сука., – Заикание у него почти прошло, но лицо еще подергивалось. Хотя, помнится, нервная рябь пробегала по правой щеке Креста и раньше – до того как он получил щелчка от надзорки. – Ты уж на меня, бля-сука, не серчай. Погорячился, с-сука-бля…

– Да бывает, чего там… – с понимающей усмешкой отвечал ему Пузырек. – Ты это… Может, колпачок примешы? Ради твоей контузии даром налью…

Крест, не ломаясь, принял колпачок, после чего исподлобья взглянул на Василия.

– Слышь, начальник… Дело есть…

– Ну? – сказал Василий.

Но Крест заговорил не сразу – долго хмурился, досадливо дергал щекой.

– Шелестят, коцы вяжешь? – спросил он наконец, вновь перейдя на родную речь.

Василий поиграл желваками и кивнул. Потом вдруг что-то, видать, сообразил и недоверчиво воззрился на собеседника

– А ты что? Никак приковаться мылишься? Последовавшее в ответ молчание было недовольным, но, вне всякого сомнения, утвердительным.

– А? Завалинка! – ликующе восклицал Леша Баптист, тараща глаза и хлопая тяжкой пятерней по гладкой молочно-белой поверхности. – Как на заказ, а? И прямо перед домом, главное!

Он, видно, очень гордился этой своей собственностью и неустанно внушал Ромке, что завалинка глыба неприкосновенная, что он, Леша, сам, собственноручно, в одиночку, с помощью лома и какой-то матери прикантовал ее к своей стене вплотную.

– Да с чего ты вообще взял, что это твой дом? – сказала Лика, покачивая ладной ножкой. – Можно подумать, на нем написано, что он твой!

Вообще, как заметил Ромка, позы она принимала сплошь рискованные, но изящные, словно ежесекундно ожидала щелчка фотоаппарата.

– Привет, а чей же? – оскорбился Леша. – Вон же вход. – Он ткнул растопыренной пятерней в сторону теневого овала. – Первый раз видишь, что ли?

Сверкающий и как бы скроенный из фольги балахончик Лики тоже просиял под вечер лиловыми и бледно-золотистыми тонами. Рядом с неопрятным толстым Лешей Баптистом девушка казалась Ромке особенно красивой. Пренебрежительно повела бровью.

– Да что вход! А выход? Выход-то чуть ли не на площади…

Выяснилось, что даже не известно, кто внутри какой опоры обитает.