Двое мужчин совершенно уголовной наружности повернули к нему головы. Никита содрогнулся. Особенно жуток был тот, справа – коренастый, с беспощадным рельефно вылепленным лицом. Убийца, да и только!

– Я, собственно… – молвил Никита Кляпов, продвигаясь еще на шажок по аппарели. – Я хотел узнать… нельзя ли мне с вами… Словом, мне очень нужно назад, на Землю!

– Ушел отсюда! – тихо и страшно выговорил второй уголовник, не сводя с Никиты волчьих желто-зеленых глаз. – Резко ушел!

– Что за дела, Крест? – Голос коренастого угрожающе рухнул на низы. – Хочет – пусть летит!

Не отвечая, тот, кого назвали Крестом, легко поднялся с корточек. Был он жилист, долговяз, а из одежды на себе имел только длинные и кривые шорты веревочного плетения. Стремительно шагнул к выходу – и Никита невольно отступил, сойдя при этом с трапа. Рука по старой памяти дернулась было к очкам и замерла на полдороге.

– Ты даже не петух, – с невыносимым презрением процедил Крест. – Ты – хуже петуха. Тебя кукла Маша опустила.

– Эх ты! – поразился коренастый. – А сам-то? Кто к ней вчера на третий этаж бегал? Не ты, что ли?

– Сравнил! – Крест оскалился. – То я – ее, а то она – его! – Он снова уничтожающе оглядел Никиту. – На парашу бы тебя посадить… Была бы только параша!

– Ты тут свои лагерные замашки брось! – громыхнул коренастый и тоже встал. На этом было что-то среднее между индийскими вздутыми штанами до колен и набедренной повязкой – белоснежное, складчатое, схваченное где попало многочисленными узлами. – Залезай, никого не слушай.

Последняя фраза была обращена к Никите Кляпову. Тот снова поставил босую ступню на краешек трапа, но в этот миг Крест спрыгнул из люка на покрытие.

– В чем дело? – проскрежетал коренастый. Крест отступил на шаг и посмотрел на него с вызовом.

– С петухами в побег не иду. Понял?

– Ну это твою не мать? – бушевала она, тыча в глыбу растопыренной пятерней. – Вконец обнаглели! Ни стыда ни совести! Они что, хотят, чтобы мы все здесь с голоду передохли?

Леша Баптист с лицом оторопелым и озабоченным обхаживал и ощупывал это новоотгруженное хозяевами чудо.

– Может, Ромку позвать? – неуверенно предложил он.

– Ну да, Ромку! – тут же вскинулась Клавка. – А тюбики кому? Тоже Ромке? Или этой цаце его?.. А если так и дальше дело пойдет?

Пьяненькая и веселая Маша Однорукая сидела на глыбе поменьше и болтала ногами.

– А чего? – задорно сказала она. – Вот, помню, год назад… Тебя еще, Клавка, не было… Мы ж тут субботник устроили. Легкие камушки-то все раздолбали, а трудные остались… Так мы их, значит, коллективом…

– А как потом тюбики делили? – с подозрением спросила Клавка.

– А поровну!

Клавка замолчала, что-то, видать, напряженно подсчитывая в уме. Седенький розовый Сократыч печально оглядывал глыбу издали.

– Что, собственно, подтверждает мою последнюю версию… – изрек он наконец, обводя всех младенчески невинным взором. – Не знаю почему, но камушки становятся все крупнее и крупнее. Я уже начинаю опасаться, как бы нас не постигла судьба побирушек…

– Дедок, ты субботник помнишь? – перебила его Маша. – Во повкалывали, а?

Но тут из проулка послышалось шлепанье бегущих ног, и все невольно обернулись на звук. Из-за скругления опоры вылетел Ромка – с таким видом, будто за ним надзорки гнались.