- Не имеет значения, - упорно повторил Иван.

- Не имеет, не имеет! - передразнила его Людмила. - Ты такой же, как был... Что же тогда имеет значение, если не это?

Иван попытался засмеяться.

- Что? Ну, хотя бы то, что мы с тобой стоим вместе... в твоей квартире... в самой большой малометражной квартире в Советском Союзе.

- Кстати, имей в виду... - не то в шутку, не то всерьез сказала Людмила, - мой Юка страшно агрессивная личность. Я совсем не уверена, что... что пока мы тут с тобой... что он в это время не пытается поцеловать Анастасию.

- Почему ты называешь его Юкой? - спросил Совинский, никак не отреагировав на ее предостережение.

- Потому что он называет меня Люкой.

- Это что - любовь?

- Скорее игра. А любая игра должна иметь единые правила... Видишь ли, в Юке очень много несерьезности, какого-то дерзкого мальчишества. Наверное, это мне и нравилось. Тогда.

Совинский снова, теперь уже пугая Людмилу, всхлипнул горлом. Не верилось, чтобы в таком большом теле рождался столь слабый, мучительный, почти детский всхлип.

- Прости. - Она ласково дотронулась до его большой теплой руки. - Тогда я была глупее, чем сейчас. Меня пугала и, если хочешь, угнетала твоя чрезмерная серьезность. Хотелось спрятаться иногда от твоих глаз... Человеку иногда хочется беззаботности...

- Но ведь не на всю жизнь, - вздохнул Совинский.

- Не на всю, - послушно подтвердила Людмила. Она снова помолчала. Не было надежды, что Совинский поведет разговор дальше. Собственно, говорить надлежало только ей - она имела все права, потребность, необходимость. - Мы живем счастливо. Это и теперь уже можно сказать. Ибо что такое, собственно, счастье? Немного обыкновенного благополучия, покоя, взаимопонимания - вот тебе и идеал.

- Не знаю, не пробовал. Может, потому и повторяю, что для меня ничто не имеет значения.

- Ну так я могу тебе немного объяснить. Потому что уже имею опыт... и принадлежу к так называемым счастливым, как выражается мой Юка. Ты знаешь, что я работаю над лингвистическими проблемами для кибернетики. Проблемно-ориентировочные машинные языки. Фортран, Кобол, Алгол, Лисп, Анкол, Снобол, Симскрипт, Симула, РТЛ, Алмо, Эпсилон... Мы конструируем искусственные языки для общения человека с машиной, пытаемся достичь взаимопонимания между машиной и человеком, хотя это звучит довольно необычно. Что такое язык для нас, кибернетиков? Это прежде всего коммуникативный код, и наша задача - изучить язык с точки зрения формализованной теории, определить нормативность, достичь наивысшей стандартизации на все случаи значений. Тогда мы удовлетворены, мы достигли своего идеала, мы счастливы. А что такое язык на самом деле? Весь ли он в правильностях и нормативности синтаксических построений или в сплошных нарушениях и отступлениях от нормы? В живой речи иногда даже молчание может быть исполнено наивысшего значения. Людей объединяет, делает людьми язык естественный, страстный, полный воображения. Стандарт обедняет, разъединяет, отталкивает. Можно ли представить себе людей, которые бы дома объяснялись с помощью газетных фраз или трибунной фразеологии?.. А жизнь подчас, внешне даже совершенно счастливая, начинает напоминать общение с помощью машинных языков или стандартных газетных фраз... Конечно, когда своевременно это заметишь - борешься, жизнь, как и язык, привлекательна именно своими неправильностями, отклонениями от норм, может, даже от здравого смысла. Например, сейчас все пугаются демографического взрыва, отовсюду раздаются запугивания угрозой перенаселения, обыватель радостно подхватывает голоса новейших современных пророков, ибо дети мешают ему наслаждаться жизнью. Особенно "передовым" в этом вопросе оказался обыватель киевский, так как Киев, если я не ошибаюсь, занимает в Союзе последнее место по естественному приросту населения. Родители, когда дети женятся, уговаривают их: "Не спешите с детьми. Поживите для себя.