- Ты уже говорила об этом кому-нибудь?

- Тебе первому.

- Почему же именно мне?

- Сама не знаю. Вырвалось. Это и не жалоба, а... жизнь. Ты знаешь, что такое жизнь. С малых лет работаешь, до всего дошел собственными силами, готовенького, как мы с Юрием, ты не получал.

- Юрий такой же специалист, как и я. Если не лучше. У него технический талант. Редкостный.

- Да я не о талантах... Наверное, я в самом деле стала формалисткой-структуралисткой, как Ноам Хомский. Для него язык - это просто бессодержательный инструмент передачи смысла. Вот так и у меня... Увидела тебя и растерялась. Если бы ты пришел один, этого бы не было. Но ты привел эту... Анастасию. А женщины ревнивы. Даже если не имеешь никакого права, все равно ревнуешь.

Совинский отодвинулся от Людмилы, сказал куда-то на балкон, в воздух, в сторону залива:

- Я тебя любил. И до сих пор... не перестаю...

- Молчи! - испуганно вскрикнула Людмила. - Зачем все это?

- Но теперь это не имеет никакого значения.

Она все же была намного рассудительнее, чем он. Даже удивительно было: откуда могло браться в этой хрупкой молодой женщине столько твердости и рассудительности по сравнению с Совинским, таким массивным, таким с виду уверенным в себе, но в действительности всякий раз пасовавшим? Но разве физические данные, если можно применить их к человеческой внешности, были когда-нибудь прямым свидетельством и отражением тех бурь и штормов, которые властвуют в человеческом сердце?

Иван походил на горный массив, весь в мучительных судорогах, в страдании, в безнадежном тяготении к небу, в страстном молчании, но угадываются в нем мучительные стоны, невысказанные жалобы, клокочущие голоса страстей, далекие громы бурь, которым никогда не дано вырваться на поверхность.

- Ты всегда придавал слишком большое значение символам, - снова заговорила Людмила. - А для счастья этого недостаточно. Слово "люблю", когда просто произносится, это что? Символ, звук, колыхание воздуха. Нужно еще что-то. Этого нельзя объяснить. У меня есть подруга в Обнинске. Она физик, муж ее тоже физик, имя... Двое детей, чудесные мальчишки. Она ассистентка у мужа в лаборатории. Часто ездит за границу, его без конца приглашают. Работа, семья, друзья, любовь, - казалось бы, все есть, все прекрасно. Так нет же. Наташа много лет любит другого человека. Почему любит? Не может объяснить. Да и кто может?.. Тот человек часто бывает в Обнинске в командировках. Тоже физик, хотя и не светило. Обычный физик. Даже не из тех, кто шутит. Знаешь, когда-то они выпустили книжку "Физики шутят", и там Наташин муж фигурирует, а того нет. Тот обыкновенный, рядовой. И все же... Он приезжает, не звонит Наташе, никому не сообщает о своем приезде, кроме тех, к кому придется обратиться по делу, сидит в гостинице, смотрит в окно своего номера. И вот Наташу будто толкает что-то в сердце, она бросает все, бежит в сквер напротив гостиницы, останавливается там, смотрит на то окно, за которым прячется ее любимый, и плачет... Может вообще такое быть? Как сказал бы мой Юка, можно поверить в такую бессмыслицу? Но, к сожалению...

- Я видел одну зарубежную пьесу, - сказал Совинский, - там герой говорит: "Я ненормальный, поэтому я человек".

- Ты мне нравишься, когда становишься насмешливым. Может, просто становишься похожим на Юку.

- К сожалению, даже это не имеет никакого значения.

- Я часто вспоминала твою сдержанность, Юка - просто балаболка в сравнения с тобой. Чтобы сказать простейшую вещь, он извергает целые потоки слов. А ты мне говорил когда-то: "Уметь высказать свои мысли - для этого стоит жить". Не забыл?

- А какое это имеет значение? - спросил Совинский почти добродушно, так как уже послышались голоса Юрия и Анастасии, возвращавшихся из путешествия по квартире, путешествия, которое почему-то слишком затянулось, но не принесло счастья ни Людмиле, ни Совинскому, ни Юрию с Анастасией, поскольку галстук у Юрия подозрительно съехал, а одна щека почему-то была краснее другой и словно бы даже угадывался на той щеке след чьей-то ладони.