- Ага, прекрасный день! - крикнул он через стол отцу. - А когда в один прекрасный день к тебе явится твой бывший друг и сообщит, что у тебя есть шанс попасть в число так называемых некоторых? Кому охота быть некоторым? Тогда уж лучше записаться в общую и спокойную категорию, которая определяется словами: "И многие, многие другие".

- Ты там не удержишься, - заметил Совинский. - Не такой у тебя характер.

- Слыхали? - с притворным испугом вздохнул Юрий.

- Что-то я не пойму, - пожаловался Кучмиенко еще как бы шутя, но уже и не без тревоги в голосе, он-то знал способности своего сына и мог ждать от него чего угодно.

- У Юрия проявились некоторые признаки тренированной неспособности, пояснил Совинский.

- Тренированной неспособности? Это что?

- Привычка выполнять однообразную работу и утрата способности решать уникальные, проблемные ситуации. - Совинскому понравилась его роль, он играл ее со все большим удовольствием. - Иначе это называется технологическим кретинизмом.

- Могу для наглядности привести пример, - вмешался Юрий. - У хирургов. Операция прошла блестяще. К сожалению, пациент умер. Так же и у нас: наше объединение самое передовое. К сожалению...

- Что "к сожалению"? - рассердился наконец Кучмиенко. - Какие могут быть "к сожалению"? Мы на переднем крае прогресса... Я со всей решительностью... Конечно, есть недоделки, не все ладно с руководством. Например, общественность небезосновательно интересуется, правда ли, что академик Карналь сказал, что все внимание и энергию нужно сосредоточивать лишь на тех машинах, какие могут иметь перспективу получения Государственной премии. И правда ли, что наше объединение выпускает некоторые машины, которые на практике применять невыгодно. И правда ли, что академик всех подчиненных называет рабами: мол, я дал идею, а вы воплощайте!

- "Рабы - не мы!" - засмеялся Юрий.

Но Людмила, до сих пор молчавшая, вцепилась в Кучмиенко:

- Погодите. Я ничего не понимаю. Это что?

- Сигналы, - беззаботно пожал плечами Кучмиенко.

- И конечно, анонимные, - подсказал Юрий.

- Мы не можем пренебрегать никакими сигналами трудящихся, - важно пояснил Кучмиенко.

- Но ведь, - Людмила побледнела, у нее пересохло в горле. - Но вспомните, что сказано про анонимки с очень высокой партийной трибуны. Решительно осуждены.

Кучмиенко сделал такой жест, точно хотел похлопать Людмилу по щеке. Дотянуться не мог - показал, как он это сделал бы, если бы сидел ближе.

- Трибуна, Людочка, высокая, а мы практики повседневные.

- В древнем Риме самый знаменитый анонимщик был слеп от рождения, подал голос Совинский. - И я лично не вижу разницы между теми, кто пишет анонимки, и теми, кто их читает, - твердо сказал он. - И те, и другие слепы, ослеплены. А ослепленность - это самое тяжелое.

Кучмиенко встал. Монументальный и угрожающий. Этого он уже не мог простить, тут неуместными были шутки, разговор приобретал остроту, зато становился откровенным, и уж тут он, Кучмиенко, считал себя непревзойденным.

- Юноша! - воскликнул он. - Я мог бы вам быть дедом.

- Мой дед сгорел в танке под Запорожьем, - тихо сказал Совинский.

Кучмиенко сел. Не потому, что был свален словами Совинского. Приходилось переходить к позиционным боям. Кучмиенко выпил немного вина, основательно закусил и, еще не прожевав, трагично заявил:

- Я тоже мог сгореть в танке в Брянских лесах! И тем, что я сижу среди вас, я обязан лишь своему врожденному уму. Вы не знаете, что такое фронт и какие ситуации там возникали каждый день и каждый час, а то и каждую минуту... Попытайтесь вообразить себе такую картину. Наш полк занимает позиции в лесу над широким заболоченным яром, на той стороне яра, на возвышенности, укрепились фашисты, сидят там уже три месяца, сковырнуть их нечем - техника через болото пробраться не может, а пехота - что пехота? Ну, и тогда появляется какой-то волюнтарист, посылает на штурм целую пехотную роту, ее поддерживает авиация, артиллерия, все наземные и воздушные силы приводятся в движение, рота перебирается через болото, врывается на фашистские позиции, закрепляется на плацдармике и.