Людмила и Кучмиенко стояли возле телефона, и он зазвонил, словно с той стороны провода кто-то увидел их, напряженно ждавших нового звонка. Теперь трубку схватил Кучмиенко - закричал грозно, каким-то измененным голосом:

- Юрий, ты меня слышишь, Юрий! Немедленно возвращайся домой! Кому говорю? Что?

Он слушал, но все уже поняли, что слушает он уже не Юрия, а короткие гудки, свидетельствовавшие, что с той стороны провода бросили трубку.

- Что он сказал? - спросила Людмила.

- Этот... мальчишка... - Кучмиенко весь кипел. - Он имел нахальство...

- Но он ведь что-то сказал?

- Какой-то вытрезвитель, дружинники... И угрожал. Мне угрожал! Подумать только! Мне угрожать!

Возмущенный, он отошел от телефона, упал в кресло, тяжело дыша, клетки на его сером пиджаке словно шевелились. Когда снова зазвонил телефон, Кучмиенко не обратил на это никакого внимания, так как весь еще находился в пылу негодования.

Людмила сняла трубку, в комнате было так тихо, что Анастасии, стоявшей вблизи телефона, стало слышно голов - какой-то металлически звенящий, торопливый.

- Люка! Ты меня слышишь? - кричал Юрий. - Не молчи, ведь ты меня слышишь?

- Слышу, - сказала тихо Людмила.

- Я не вернусь домой, пока тот старый... Скажи ему, что если он не уберется оттуда, то я... то я завербуюсь на семидесятую широту. "Ведь мы ребята семидесятой широты!"

- Вернешься, - спокойно сказала Людмила. - Ты вернешься.

- Долго придется ждать!

- Все равно вернешься, - уверенно сказала Людмила и положила трубку.

Иван выбрался с балкона, подошел к Анастасии, потупился:

- Вышло нехорошо. Я виноват перед вами.

- Может, уйдем?

- Я не знаю. Как Людмила...

- Главное: от него всегда можно ждать какого-нибудь фокуса, - развел руками Кучмиенко. - Вулканический характер! Весь в покойную мать. Я не помню случая, чтобы у нас все кончалось благополучно, всякий раз какая-нибудь выходка, и каждая последующая не похожа на предыдущую. Уникальная изобретательность! А так - приличный парень... И в нем просто океан обаяния. Все ему всегда прощают... Ты тоже простишь, Иван, потому что ты добрый.

- Когда тебя называют добрым, ничего не остается, как быть им, усмехнулся Совинский.

Снова зазвонил телефон, но теперь никто не спешил брать трубку, и нервничал уже, наверное, Юрий, поэтому голос его, когда Людмила стала наконец слушать, был какой-то словно бы виноватый.

- Знаешь, Люка, - сказал он, - я передумал. Никакой семидесятой широты. Что-то меня тоска заела.

- Возвращайся домой. Все тебя ждут.

- Все?

- Все.

- Тогда боюсь.

- Это на тебя не похоже.

- А вот боюсь. Боюсь Ивана с его критикой и самокритикой. Боюсь своего руководящего папочки. Боюсь Анастасии с ее зелеными глазами. Из них просто серой полыхает, как из пекла.

- Тебе стыдно или совестно? - спросила Людмила, но он снова повесил трубку.

Кучмиенко хоть и не слышал, что говорил Юрий о нем, но мог догадаться, а может, в его мозгу родилась какая-то новая решительная идея, потому что он поднялся с кресла, подошел к телефону, мягко отстранил Людмилу.

- Теперь я с ним поговорю. Эту комедию пора кончать. Что он себе думает, этот мальчишка! Не будем же мы сидеть здесь до утра!

Людмила подошла к проигрывателю, нашла какую-то пластинку, зазвучала музыка из кинофильма "Лав стори".