|
На следующий день она еще больше встревожилась, не зная, как добиться точных сведений от прусских караульных, которые отказывались отвечать, да и сами ничего не знали. Солнце, сиявшее накануне, скрылось, хлынул дождь, и долину покрыл белесый туман. Старик Фушар упорно молчал, но тоже томился, беспокоясь отнюдь не о сыне, а о том, как несчастья, постигшие страну, обернутся для него самого; к вечеру он вышел на порог, выжидая событий, и вдруг заметил рослого молодца в блузе, который уже некоторое время растерянно слонялся по дороге. Узнав его, старик так удивился, что, не остерегаясь трех проходивших пруссаков, громко крикнул: - Как? Это ты, Проспер? Африканский стрелок замахал рукой, чтобы он замолчал, подошел и вполголоса ответил: - Да, эго я. С меня довольно воевать неизвестно за что; я удрал... Дядя Фушар, не нужен ли вам батрак? Старик сразу насторожился. Он как раз искал батрака. Однако не стоило это обнаруживать. - Батрак? Да нет! Пока не нужен... А ты все-таки войди, выпьем по стаканчику! Уж, конечно, я не оставлю тебя в беде на улице! Сильвина ставила суп на огонь; маленький Шарло цеплялся за ее юбки, играя и смеясь. Сначала она не узнала Проспера, хотя он когда-то служил вместе с ней, и, только принеся бутылку вина и два стакана, она присмотрелась и вскрикнула. Все мысли ее были с Оноре. - А-а! Вы оттуда, правда?.. Как Оноре? - Проспер хотел было ответить, но не решился. Уже два дня он жил словно во сне, среди неистово мелькавших смутных событий, о которых у него не оставалось никаких точных воспоминаний. Он, кажется, видел, как Оноре упал на пушку и умер, но утверждать это он не мог; так зачем же огорчать людей, если сам не знаешь наверно? Он только пробормотал: - Оноре? Не знаю... Не могу сказать... Но Сильвина пристально смотрела на него, настаивала: - Значит, вы его не видели? Проспер медленно развел руками и покачал головой. - Вы думаете, там можно что-нибудь разобрать? Чего только не было, чего только не было! Обо всем этом проклятом сражении я не мог бы рассказать вот столечко!.. Даже о тех местах, где мы побывали... Там ведь совсем дуреешь, честное слово! Он залпом выпил стакан вина и угрюмо умолк, блуждая мысленно во мраке воспоминаний. - Я помню только одно: уже темнело, я очнулся... А когда я свалился с седла во время атаки, солнце стояло очень высоко. Я лежал, наверно, несколько часов; правую ногу мне придавил мой добрый Зефир: пуля угодила ему прямо в грудь... Уверяю вас, невесело было лежать в таком положении; кругом груды убитых товарищей и ни одной живой души, и все думаешь, что и ты подохнешь, если никто не подберет!.. Я попробовал тихонько высвободить ногу, но куда там! Зефир лежал на ней, тяжелый, как пятьсот тысяч чертей. Он был еще теплый. |
