|
Убирайтесь, или я буду стрелять! И наперекор всем крикам, угрозам "ухлопать старого хрыча и поджечь его берлогу" он раз двадцать повторил: - Убирайтесь, или я буду стрелять! - Даже в меня, отец? - вдруг спросил кто-то громким голосом, заглушив шум. Солдаты расступились, в дрожащем свете свечи показался унтер. Это был О норе; его батарея находилась всего в двухстах метрах, он уже часа два боролся с неотразимым желанием постучаться в отцовскую дверь. Опоре давно поклялся никогда больше не переступать этого порога, за все четыре года военной службы он ни разу не написал отцу, да и теперь окликнул его сурово. Между тем солдаты-мародеры уже оживленно переговаривались и совещались. Сын старика - унтер! Значит, делать нечего, это может плохо кончиться, лучше двинуться дальше! И они ушли, слились с тьмой. Старик Фушар понял, что спасен от грабежа, и просто, без всякого волнения, словно видел сына накануне, сказал: - А-а, это ты?.. Ладно! Сейчас сойду. Ждать пришлось долго. Слышно было, как он изнутри что-то отпирает и запирает, словно проверяя, все ли на месте. Наконец дверь чуть приоткрылась, старик придерживал ее сильной рукой. - Войди ты один! Больше никого не пущу! Все-таки, при всем своем явном нежелании, он не мог отказать в гостеприимстве племяннику. - Ладно, входи и ты! Он неумолимо закрывал дверь перед Жаном. Морису пришлось его упрашивать. Но старик упорствовал. Нет, нет! Он не пустит к себе в дом чужих: еще обворуют или переломают мебель. В конце концов Оноре плечом подтолкнул Жана, и старик вынужден был уступить, ворча про себя и грозя. Он не выпускал ружья из рук. Он ввел их в большую комнату, поставил ружье к буфету, свечу - на стол и погрузился в упорное молчание. - Послушай, отец, мы подыхаем с голоду. Дай нам хоть хлеба и сыра! Старик ничего не ответил, казалось, не слышал; то и дело подходил он к окну и прислушивался, не идет ли еще какая-нибудь банда осаждать его дом. - Дядя, ведь Жан мне как брат! Он отнимал куски у себя и давал мне. Мы всего натерпелись вместе! Фушар рыскал по комнате, проверяя, все ли цело, и даже не глядел на них. Наконец, все еще молча, он решился. Он вдруг схватил свечу, оставив их в темноте, и тщательно запер за собой дверь, чтобы никто за ним не пошел. Слышно было, как он спускается по лестнице в погреб. Опять пришлось долго ждать. Но вот, снова забаррикадировав все, он вернулся и положил на стол большой хлеб и сыр; его гнев утих, а молчание было только хитростью: ведь никогда не знаешь, к чему приведут тары-бары. Впрочем, все три гостя накинулись на еду. И слышно было только неистовое чавканье. Оноре встал и подошел к буфету, разыскивая кружку воды. - Отец, вы все-таки могли бы дать нам вина! Старик снова обрел дар речи и спокойно, уверенно сказал: - Вина? У меня его больше нет ни капли!. |
