Дом склонил голову. Он пытался думать о своей кузине Рие, скачущей от одного поселения Древних к другому. О Таристане и его чудовищном волшебнике, выпускающим армию из Веретена. О его тете, малодушно прячущейся в великих залах Таримы. Он хотел думать о чем угодно, только не о посеревшем, пронзенном мечом теле Кортаэля, которое Дом видел рядом с Корэйн.

У него не получалось.

Дом не ощущал потребности в еде. Видэры редко испытывали голод.

Сон также не был для них насущной необходимостью. В отличие от смертных.

Вскоре Корэйн съежилась в седле; ее дыхание замедлилось, став глубоким и размеренным. Дом подстегнул свою лошадь, чтобы поравняться с девушкой и подхватить ее, если она начнет падать. Ее веки несколько раз вздрогнули: она видела сон.

– Нужно разбить лагерь, чтобы она могла спокойно отдохнуть, – пробормотала Сарн еле слышно для ушей смертных. – И лошади тоже.

Нахмурившись, Дом провел рукой по шрамам на лице. Они отозвались жгучей болью.

– Она уже отдыхает, – произнес он. – Лошадей можно не жалеть. Или остановка нужна вам самим? Должен признаться, ваше благополучие волнует меня не больше лошадиного.

– Только попробуй ко мне притронуться, и я отрежу тебе руки, – холодно отозвалась она, не отворачиваясь от дороги.

– У вас, смертных, совсем не такое чувство юмора, как у нас.

Сораса бросила на него мрачный взгляд через плечо. Дом помнил, что в Билскосе она смотрела на него точно так же. Когда едва не пронзила клинком его шею. Когда выпустила на него стадо разъяренных быков.

– Я бы предпочел не расставаться со своими руками, ведь я пока что испытываю в них потребность, – тихо проговорил он.

Корэйн засопела во сне, всем весом опираясь на его руку. Вглядываясь в лицо девушки, не скрытое капюшоном и едва озаренное тусклым ночным светом, он видел ее отца. Он вспомнил семнадцатилетнего Кортаэля, который заявлял, что нуждается во сне не больше бессмертных. В течение нескольких недель, пока он проводил свой эксперимент, он то угрожал своим наставникам, то засыпал на тренировочной площадке Айоны с мечом в руке. Будить его приходилось Дому, потому что тот лучше всех остальных переносил поток ругательств, который за этим следовал.

Воспоминание подернулось горечью. Мальчик, которого он обучал, повзрослел и погиб. Семя проросло, но было растоптано, едва успев расцвести. Думать о Кортаэле было все равно что сдирать корку с только что зажившей раны, чтобы она снова начала кровоточить.

– Мы остановимся перед этой возвышенностью, – резко произнес он, указав на холм, сгорбленно черневший на фоне темно-синего неба. Будет ли этого достаточно, чтобы угомонить ваш змеиный язык?

– Мы остановимся, когда доберемся до вершины, – отрезала она. Дом ощутил, как горечь воспоминаний сменяется раздражением. – Не хочу оказаться на равнине, когда на меня нападут.

– Никто на вас не нападет, – с досадой прошептал Дом.

Но в уголке его сознания зашевелилась неуверенность. Разумеется, никто не станет нас преследовать. Этот треклятый смертный и его Красный маг ничего не знают о Корэйн. Они не станут переворачивать Вард вверх дном в поисках отростков, оставшихся от семейного древа Древнего Кора. Он окинул взглядом кипарисовую рощу, всматриваясь в тени, стелившиеся по земле. По крайней мере, я на это надеюсь.

– Я останусь в качестве дозорного, – сказал он.

Яркие, словно звезды, глаза Сорасы снова вспыхнули пламенем.