Я покинул Катин садик и пешком направился к Московскому вокзалу, недалеко от которого находилась квартира младшего брата Томанцева…

 Весь последующий вечер и всю бессонную, бесконечную ночь со мной происходило что-то необычное. Я то и дело порывался поднять телефонную трубку, связаться с майором и, полагаясь на наши доверительные отношения, сообщить о том, что мне стало известно. Но каждый раз сдерживал себя, убеждая свое вопившее в голос второе «я», что даже если мне удастся уговорить майора до поры до времени не предпринимать в отношении Тихого никаких активных действий, Томанцев, узнав о причастности Тихого к ограблению, наверняка отдаст распоряжение скрытно вести за авторитетом круглосуточное наружное наблюдение. А наружка запросто может проколоться, и тогда, звериным нюхом почуяв опасность, Тихий запросто спрячет икону, откажется помогать в совершении побега «зятя» Гольцова и, что называется, заляжет на дно…

 В начатой Аленой и поддержанной мной игре по-крупному ставки были слишком высоки, для того чтобы идти на необдуманный риск.

 …Я пробыл в Санкт-Петербурге еще день, поблагодарил майора за жилье, выразил уверенность, что совместному следствию милиции и ФСБ все-таки удастся выйти на след убийц, и на следующий вечер поездом вернулся в Вологду, где меня встречал Андрей Каретников.

 Только через неделю, чтобы не привлекать ненужного внимания, я навестил Леху, которому в мое отсутствие, как оказалось, опять крепко досталось от контролеров. Я передал ему конверт, предупредив о необходимости избавиться от письма немедленно после вдумчивого его прочтения. Я был уверен, что Алена обо всем написала ему сама, поэтому не стал сообщать ни о варварстве в храме, вынудившем меня срочно выехать в родной город, ни о маленьком Петруше, его сыне. О том, что в конверт вложена цветная фотография улыбающейся блондинки с голеньким кудрявым карапузом на руках, я узнал от Лехи гораздо позже..

 Несмотря на все мои настойчивые просьбы и предостережения, Алексей наотрез отказался уничтожить снимок, да и само письмо тоже. Остается только гадать, как ему удавалось прятать свои сокровища от контролеров, регулярно обыскивавших камеры и одежду заключенных, на протяжении последующих трех месяцев и в конце концов забрать с собой, когда по рапорту начальника тюрьмы подполковника Саенко на Каменный срочно прибыли двое следователей из Генеральной прокуратуры и Леху в наручниках и кандалах, под охраной четырех вооруженных бойцов погрузили в автозак и увезли в Петербург для проведения беспрецедентного следственного эксперимента по громкому, два года назад взбудоражившему всю северную столицу розыскному делу…

 Как позже сообщил мне подполковник Саенко, «заключенный № 160» неожиданно признался, что был непосредственным исполнителем заказанного его покойным боссом, Александром Мальцевым, убийства депутата Государственной Думы, петербуржца Михаила Толмачева, до сих пор официально считавшегося пропавшим без вести. И Гольцову предстояло на месте показать, как и где он убил депутата и куда спрятал тело. Назвать точный адрес по памяти он не мог, зато выразил полную уверенность, что опознает место захоронения зрительно. На вполне логичный вопрос следователя, что заставило его признаться в преступлении, Гольцов ответил дословно следующее: «Расстрел все равно отменили, начальник, а больше, чем дали, уже не вкатят! Скучно тут, захотелось в последний раз в жизни на свободу хоть одним глазком посмотреть! А вам, кровь из носу, нужно раскрыть эту мокруху! Так что не пудри мне мозги, командир, надевай „браслеты“ и погнали в круиз! Пока я не передумал и не отказался от своих показаний…»

 Как сказал мне Саенко, у прокурорских следаков просто не оставалось выбора. Они были обязаны подтвердить или опровергнуть признания зэка, а сделать это было возможно только путем следственного эксперимента.