– Я, Анна Леонидовна, не доктор, – объяснил Даосов, моя руки над раковиной. – Я реинкарнатор!

– Я к тому, что Мишеньке это не повредит? – настойчиво переспросила женщина.

– Дети обычно перенос души легко воспринимают. – Борис Романович тщательно вытер руки, небрежно принял от Брюсова .пухлую пачку купюр. – В крайнем случае немного температурка поднимется. А вообще это абсолютно безопасно.

Анна Леонидовна с видимым облегчением вздохнула. Валерий Яковлевич засуетился.

– Тогда прошу к столу, – радушно пригласил он. – Как говорится, кончил дело – гуляй смело! Аннушка, ты стол накрыла?

– Накрыла, – сказала женщина, присаживаясь на постель и заботливо трогая лобик ребенка. Лобик был холодным.

Мужчины прошли в гостиную. На маленьком столике стояла бутылочка кизлярского коньяка, солнечно желтел прошлогодний узбекский виноград, зеленели пучки петрушки и кинзы. В этот день, говоря словами классиков, Бог послал Валерию Яковлевичу нежнейшую буженину, сырокопченую колбасу, приготовленную для избранных на местном мясокомбинате из трех сортов мяса, и гусиный паштет. В больших стаканах зашипела, покрываясь мелкими и частыми пузырьками, заботливо наливаемая минералка.

– Я вот о чем хотел поговорить, Борис Романович, – сказал после первой обязательной рюмки Брюсов. – Вам не хочется заработать по‑настоящему? Я имею в виду крупную сумму. Скажем, сто пятьдесят – двести тысяч долларов?

Даосов почесал бороду.

– Ох, Валерий Яковлевич, – сказал он, грозя хозяину пальцем. – Я вижу, вы из породы искусителей. И что же для этого нужно сделать? Основать новый «Русский Дом Селенга»? Ограбить казначейство?

– Я тут слышал, вы души скупаете, – сказал Брюсов, задумчиво разглядывая пустую рюмку в своих руках. – Значит, приличный запасец имеете. Так вот, я хочу спросить, а нельзя ли сделать так, чтобы они на выборах губернатора за меня проголосовали?

Предложение было столь неожиданным, что Даосов едва не подавился виноградиной.

– То есть как? – оторопел он.

– Именно так. – Брюсов снова бережно наполнил рюмки. – Вы, значит, садитесь, подсчитываете общее количество имеющихся у вас душ, уточняете фамилии, а я со своей стороны организую, чтобы они проголосовали безо всяких там наблюдателей. Скажем, в избирательном участке для бомжей. Или в больницах. Ну как?

Борис Романович ошалело смотрел на хозяина дома.

– Вы с ума сошли! – Он вдруг почувствовал легкое головокружение. – Вы же должны понять, что это души мертвых! Понимаете, мертвых! Как же они могут за вас голосовать?

Валерий Яковлевич с мягкой укоризной посмотрел на реинкарнатора. Обычно так смотрят врачи, когда язвенник или больной после резекции желудка спрашивает, можно ли ему пить по праздникам.

– Я понимаю, – сказал он. – Мертвые души. Вот они‑то мне и нужны. Милое дело для выборов. С живыми хлопот много, их обиходить надо, увлекать, пенсии с пособиями вовремя выплачивать. А городской бюджет, между прочим, не резиновый, в нем на всех денег не хватит.

– Вы все‑таки не понимаете, – пробормотал Даосов. – Странно даже слушать вас.

– Да что тут странного! – Валерий Яковлевич придвинул свое кресло к реинкарнаторскому. – Вот скажи, ты пионером в детстве был?

– Был, – признался Борис Романович.

– И в комсомол, наверное, вступал? – продолжал расспросы мэр.

И на этот вопрос Даосов вынужден был ответить утвердительно.

– В партии состоял? – не унимался хозяин дома.