Когда он потянулся за книгой, стоявшей на полке, дверь открылась, и она вошла. Мягко, медленно она закрыла за собой дверь и осталась стоять спиной к нему, держась за дверную ручку.

Он схватился за полку:

— Что ты делаешь?

Она отпустила дверную ручку и повернулась к нему. Ноги ее были скрещены в лодыжках, руки опущены и слегка сжаты. Глаз она не поднимала.

— Ничего нет хорошего в том, что ты сюда зашла. — Это вышло у него шепотом.

— Почему?

— Потому что это нехорошо. Вот и все.

— Почему?

— Келли, выйди, пожалуйста.

— Я думаю, вы не хотите, чтобы я выходила. Я думаю, я вам нравлюсь.

— Да? Но будет лучше, если ты выйдешь. Ну, в самом деле.

Он сразу понял, что сказал слишком много. Он все признал. Все, что ему надо было сказать, — «выйди отсюда». А он сказал не так. Его словно парализовало. Это исходило от нее. Она излучала сексуальную энергию, передавала ее Тому, заражала его. Руки его напряглись, кулаки сжались. В крошечной кладовке воздух пропитался запахом ее дыхания. Ему казалось, что он ощущает даже его вкус — сладкий вкус желания с кислым привкусом страха.

Он знал, что все учителя-мужчины рисуют в воображении подобные сцены в этой каморке. Большинство их не призналось бы в этом; очень немногим доводилось пережить это наяву. Она глядела в сторону, а он, прислонившись к полкам с рядами Библий, проглотил комок в горле и старался унять шум крови в ушах. Взгляд его упал на мягкую припухлость ее груди под кровоточащей розой. Дыхание ее было коротким, и он понял, что она боится не меньше его самого. Оба они потеряли власть над собой. Затем, впервые с тех пор, как она вошла в кладовую, она посмотрела ему в глаза. Если бы не это, если бы она продолжала смотреть в сторону, критический момент миновал бы, и они были бы спасены от самих себя. Но она смотрела на него снизу вверх, прищурившись, в глазах ее играли золотые огоньки, подобные крошечным колючим шипам, и вот руки его оказались на ее талии, а язык у нее во рту. Поцелуй был очень долгим. Она почти обмякла в его руках, но наконец паралич отпустил их.

— Это невозможно, — сказал он. — Я не люблю тебя.

— Не важно, все в порядке.

— Очень даже важно, и ничего не в порядке.

Это было все равно что пытаться остановить поезд, размахивая перед ним руками. Келли держалась абсолютно пассивно и глядела ему в глаза, пока он расстегивал юбку и спускал ее. Она резко втянула воздух, когда он запустил большие пальцы за пояс ее колготок и трусов и сорвал их разом до самых лодыжек.

В этот момент они услышали, как открылась дверь класса, и застыли на месте. Раздались чьи-то шаги. Ее расширившиеся глаза не мигая смотрели на него. Кто-то выдвинул ящик стола и затем снова закрыл его. Опять послышались шаги, открылась и закрылась дверь.

— Подожди минутку, — сказал он.

Ключ от кладовки был вставлен в замок вместе со всей связкой с внешней стороны двери. Он достал ключи и запер дверь изнутри. Сбросил пачку тетрадей со старого кресла. Усадив ее в кресло, он снял с нее туфли вместе с узлом из колготок и трусиков. Она возилась с его брюками. Он положил ее руку на свой крепкий член. Она легко и нежно держала его.

Он был весь в огне. Ее запах затмевал его рассудок. Он чувствовал вкус ее желания, напоминавший сладкий, малиновый звон колокольчика. Запах, исходящий от нее, казался пряным ароматом востока. Откуда-то издали доносились слова: «Запертый сад — сестра моя, невеста, заключенный колодезь, запечатанный источник».