Если бы не ее самодовольство, не бесцеремонная легкость, с какой она расставляла все точки над г, он, может быть, и рассказал бы ей. Но сейчас он уже удивлялся: как это он дошел до того, что стал обсуждать с ней эту тему? И что это вообще за контора? То, чем они занимаются в этом своем центре, называется терапией? Когда ктоугодно и когда угодно может войти и вмешиваться в твои сугубо личные дела? А эта чокнутая Кристина? С какой стати он должен позволять этой обкуренной девице подслушивать, когда он говорит о своем горе? Почему ему вообще навязывают общество этого ничтожества? Потому что эта «дорогуша», эта назойливая еврейская мамаша стремится насадить либеральные порядки, когда все участвуют в мытье посуды и перемывании чужих косточек.

Шагая по иссохшим улицам в лучах заходящего солнца, он кипел от возмущения. Он с такой силой сжимал кулаки, что ногти впивались в кожу. Два встретившихся ему молодых хасида с бородами, заправленными за воротник, посмотрели на него, услышав, что он говорит сам с собой. Он ответил им разгневанным взглядом.

Он не скажет ей. Он не может. Во-первых, она передаст все Шерон. Но ни той ни другой не понять его. Женщины. Они по своей природе не способны поставить себя на его место. Можно заранее предсказать, как они воспримут это.

Что вообще женщины знают об этом? Кто дал им моральное право судить поведение мужчин и оценивать глубину их желания? Но они знают о нем! По крайней мере, они умеют интуитивно, не понимая силы этого желания, пробуждать его — все они, начиная с того возраста, когда об этом рано даже думать. С первого дня своего появления в школе эти крохи уже краснели от изумления, открывая в себе эту потенциальную способность. В старших классах они достигали половой зрелости, там все понятно. Но уже на второй год обучения они овладевали искусством контролировать и направлять эту данную свыше силу. К третьему году они уже вовсю наслаждались этим своим умением, и на этом период их сексуального ученичества можно было считать завершенным. Умение это проверялось на беднягах-подростках, которые отставали от девчонок в своем половом развитии; тем не менее гормоны в них бурлили, булькали и бесились, так что во время урока их донимали всевозможные видения, как на каком-нибудь дне рождения с разбавленным спиртным. А между тем требовалось, чтобы в этом плавающем в классе розовом тумане, в обстановке разгула феромонов и непрерывной хаотичной сигнализации эти тупые телята еще и учились!

Ох уж эти четвероклассницы! Вроде Келли, Келли Макговерн, с ее кровоточащей розой, шуршащей белой блузкой, провокационными юбками и стройными ногами, качающимися на высоких каблуках. Она умела многое: придвинуться на дюйм ближе, чем надо, когда он отмечал что-нибудь в ее тетради; оставить не застегнутыми две верхние пуговки на блузке, так что, когда она нагибалась, ее белая грудь трепетала, как голубка, стремящаяся вылететь из сети, ограничивающей ее свободу; поглядеть через плечо, возвращаясь на свое место, и послать ему улыбку, показывающую, что он отреагировал правильно, и предполагающую, что она якобы управляет им как хочет…

За год до этого в школе был еще один учитель, Майк Сэндс, — способный и преданный делу работник школьного образования, стремившийся к продвижению по служебной лестнице, но павший жертвой соблазна. Слухи о его связи с ученицей пятого класса скоро подтвердились. Первоначальное недоверие всего педагогического состава к слухам переросло в открытую враждебность, и за какую-нибудь неделю он превратился из товарища по работе, пользующегося любовью и уважением, в парию и отщепенца. Женщины отзывались об этом факте с горечью и, похоже, воспринимали его как личное оскорбление; мужчины отнеслись к слабости коллеги с презрением, однако шутки, которые они смущенно бросали по этому поводу, выдавали, скорее, скрытую зависть.

— Бедняга, — сказала Кейти, когда он поведал ей эту историю.

Бедняга? Кейти была единственной, кто отнесся к Сэндсу с участием, все остальные высказывались по его адресу совсем иначе.